Цена жизни - Жанна Александровна Браун

— Нас в угол поставят, — сказал Вальтер. — Ой, я боюсь!

Сергей невольно засмеялся.

— Нет, вы посмотрите на них! — вскричала Бронислава и глянула по сторонам, словно искала зрителей. Но зрителей, кроме старика вахтера, не было. — Они еще смеются! Думаете, вам все сойдет с рук? Не надейтесь! Марш в цех, я кому сказала?!

— Не кричите на нас, — сказал Вальтер, — мы же на вас не кричим.

Бронислава едва не задохнулась от возмущения:

— Этого еще не хватало! Я сегодня же напишу докладную директору. Гнать надо таких из училища! Ни стыда, ни совести! Я на педсовете буду настаивать на этом, понятно!

— Да пишите сколько хотите! — закричал Сергей, не в силах сдержать себя. — И начальник смены пусть пишет, и бригадир, и вот он, — Сергей показал на вахтера, — тоже пусть пишет, если буквы не забыл! Свидетелем будет!

Вахтер осуждающе покачал головой:

— С цепи сорвался? Как бы ни злился, а на людей кидаться нечего.

Глава пятая

— Серый, ты совсем уже, — сказал Вальтер, когда они вышли из проходной, — на старика-то чего набросился?

Сергей не ответил. Перекинул через плечо спортивную сумку, полученную в камере хранения, и быстро пошел вперед, точно хотел избавиться и от Вальтера.

Досада на себя, на Вальку, на весь мир, но больше всего на Брониславу точила Сергея. Ему казалось, что внутри у него кто-то враждебный скреб ножом по стеклу и этот визг, напоминающий голос Брониславы, навсегда застрял в ушах. Застрял и давил на барабанные перепонки.

Все критикуют, все правы, думал Сергей, даже Валька… Вот от кого не ждал. Казалось, на Вальку-то можно положиться, но выходит, не во всем… А Бронислава? Примчалась, наорала, оскорбила. До каких пор это будет? И еще упрекают: не уважаете старших… А как можно уважать старшего, если он орет, как в очереди за солеными огурцами? И чуть что — аргумент: да кто ты такой? Да кто тебе право дал?! А никто — паспорт в кармане! Кто ты такой… Равноправный гражданин, вот кто! Право на уважение личности у нас тоже, между прочим, охраняется законом. Тогда почему инспекторша и Бронислава позволяют себе разговаривать с человеком так, точно они полные хозяйки его жизни: захотят — приголубят, не захотят — ногой пнут? Теперь Бронислава на коне — раздует вселенский пожар, все перевернет, и выйдет, что не она, а ее оскорбили… Даже не поинтересовалась, хотя бы для приличия, почему они работу бросили? Впрочем, для нее это не имеет значения. А для кого это имеет значение? Той же инспекторше главное, чтобы формально все было гладенько, как на газоне: отходили пэтэушники три недели на практику, а чем они занимались на заводе, чему научились, никого, кроме комиссара, не колышет… Чуть что, прикрываются производственной необходимостью, как дырявой попоной. На войне некоторые подонки тоже считали: «Война все спишет»… А не списала! Ладно, отец Никодим разберется, он мужик настоящий. Недаром комиссар называет его своим учителем.

Клеенчатая ручка то и дело сползала с плеча. Сергей поправил ее и внезапно подумал: а что, если директор не захочет разобраться по существу? Мало ли у него дел? Да и ссориться с заводом из-за каких-то двух пэтэушников резона мало. Он вспомнил это унизительное разбирательство в школе, когда Ефимов подсунул ему чужую тачку с макулатурой, чтобы отомстить, как было свойственно Вадику: мелко и подло.

Сергей не был злопамятным, но при малейшей несправедливости та, давняя, обида, нанесенная ему товарищами и директором школы, оживала с такой силой, точно не прошло с той поры четырех лет…

Ему говорили тогда: «Покайся, признай свою вину — ты хороший пионер. Не признаешься — плохой. Ах, ты не виноват? Это никого не интересует, раз у тебя нет свидетелей»… И Сергей понял — на слово никто не верит. Слово, оказывается, легче пушинки. И поговорку еще выдумали: слово к делу не пришьешь. Разве кто-нибудь когда-нибудь отвечал по-настоящему за нарушенное слово? Поэтому Ефимов и давал спокойно честное слово, что ничего не знает и никакой тачки не видел, и размазывал притворные слезы по щекам… И ему верили, потому что его мать была председателем родительского комитета… А директор еще говорила, что Ефимов честный и искренний ребенок… Да этот ребенок с самим собой не бывает искренним, разве только в сберкассе, когда проверяет, сколько денег отвалили родители в получку на его личный счет… Хорошо, что на этот раз Вальтер был рядом. Пусть только попробуют сказать, что свидетелей не было. Ладно, если директор поверит Брониславе — адью! В этом училище ему делать нечего. Конечно, Валька прав, перед комиссаром неловко, но… выход какой? Болтаться без дела можно и дома, для этого не обязательно ходить на завод. Можно, например, учеником в мастерскую по ремонту радиоаппаратуры и телевизоров устроиться, а десятилетку в вечерней школе заканчивать… Да работы кругом навалом, только руку протяни, чай, не на диком Западе живем… А Вальтер пусть решает сам, как захочет.

Еще вчера Сергей мог точно сказать, как поступит и что скажет Вальтер в том или ином случае. Но сегодня… Сергей думал и не мог понять, что случилось сегодня, почему Вальтер завелся. Тогда, в школе, Вальтер до конца был с ним, принимал на себя удары и ни разу не струсил… До сегодняшнего дня Сергей был уверен в друге, как в самом себе. Неужели их дружба дала трещину? Но почему?

Вальтер догнал Сергея на автобусной остановке и встал рядом, вытирая платком вспотевшее лицо.

— Ты даешь, старикан. Еле догнал. Отчего надулся?

Сергей исподлобья взглянул на друга:

— От счастья.

Вальтер улыбнулся и шутливо толкнул его плечом:

— Счастье полновесным кирпичом свалилось ему на голову. Не горюй, Серый, все путем. А ты что ждал?

— Пряников.

Вальтер сделался серьезным:

— Насчет пряников придется подождать, старикан. Помнишь, Марина Павловна сказала: выигрывает тот, у кого больше терпения?

— Помню. К чему?

— Да так… к слову. Взялся за серьезное дело, а суетишься по ерунде. Несерьезно это, Серый.

Сергею стало неловко. Как он мог сомневаться? Вот же он, стоит рядом неразменный друг Вальтер Скотт… И если придется уйти из училища — уйдут вместе. Вальтер без него не останется. Или все же останется?

Автобус пришел переполненным. Вальтер прочно застрял на задней площадке, а Сергею удалось протиснуться вперед. Здесь было немного свободней. Он устроился напротив кассы, ухватившись за никелированный поручень, и вначале бездумно смотрел в окно на проплывавшие мимо дома, но солнце, прорвав облачную пелену, ослепило