Всем выйти из кадра! - Лилия Владимировна Волкова

Дина была смелой. Она была как Димка, и даже их имена звучали почти одинаково. Матвей никогда не верил в знаки, символы и прочую мистическую чушь, но это сходство его завораживало. Один раз он даже оговорился, обращаясь к Дине, и не потому, что не отличал их друг от друга, просто язык за семь лет привык, что после «ДИ» должно следовать «М».

Дина оговорку не заметила: в студии было шумно. Постановщики двигали мебель, осветители настраивали софиты, ведущие готовились к интервью и мешались под ногами, разгуливая туда-сюда со стопками бумаг в руках. Ещё минут десять – и всё будет проверено, расставлено, приведено в порядок, и сверху раздастся громовой голос режиссёра: «Всем выйти из кадра!»

– Смотри, – тихонько говорила ему Дина, пока не началась запись, – на всех камерах разное изображение. Они как бы смотрят на студийное пространство с разных сторон. Но это не всё: кадр на каждой камере должен быть разной крупности. Одна снимает общий план, то есть всю студию целиком. На второй – ведущие вдвоём, на третьей и четвёртой – крупные планы каждого ведущего по отдельности или гостя. Режиссёр сидит в аппаратной и переключает камеры, и потом зритель видит кадры по очереди: крупный, средний, общий, снова средний. И у него возникает ощущение, что он находится прямо тут, в студии, и всё разглядывает собственными глазами. А ещё на полу есть специальные метки, за которые ведущие не должны выходить, иначе вывалятся из кадра.

О работе Дина могла говорить бесконечно, а Матвей мог бесконечно слушать. Ему даже стало казаться, что он и сам уже готов встать на место оператора. Сил двигать камеру у него хватит точно, что нажимать и крутить, он знает, как и то, что кадр должен быть красивым. «Я не могу объяснить точнее, – говорила Дина, покусывая губы, – существуют, конечно, всякие законы композиции и прочее, чему меня учили. Но главное – кадр должен быть красивым. Чтоб на него хотелось смотреть долго, как на картину».

А Матвей бы и смотрел: на кадр, на камеры, на Дину. Он вообще бы не выходил из студии, но у его непосредственного начальника, администратора Лёши, всё время находились поручения. «Матвей, сходи сюда. Матвей, принеси то. Матвей, Наташа просит тебя встретить гостей. И будь готов – у них куча оборудования. Да чёрт его знает какого. Вроде барабаны».

Матвей ходил, приносил, встречал, таскал. Куда деваться? Во-первых, он на это подписался. Во-вторых, старший брат грозил ему страшными карами за малейшие провинности на работе.

Когда Илья первый раз завёл с ним разговор о телевидении, Матвей рассмеялся. Только смех получился злой. «Не надоело тебе? – спросил он брата. – Достали твои шутки! Это уже издевательство какое-то». Обидно было до слёз: всего неделю назад Илья собирался защищать его от любых обидчиков, а теперь – всё заново, троллинг восьмидесятого уровня. «Мотька, да ты чего? – Илья тоже, кажется, обиделся. – Я серьёзно! Поговорил с одним знакомым, у них есть место помощника администратора. Программа развлекательная, не новостная, к тому же идёт в записи, а не в прямом эфире. Работа, прямо скажем, не очень интересная, и денег не слишком много, но могут оформить официально, возраст позволяет. Для начала на три месяца договор будет, а там как пойдёт».

Глаза Ильи за толстыми линзами были серьёзными, но Матвей всё равно не верил. Даже когда сходил и познакомился со своим будущим наставником Лёшей. И когда потом Лёша завёл его в кабинет главного редактора, представил и многозначительно сказал: «Наш парень, за него поручились». «Ну и отлично», – рассеянно ответил бородатый мужчина, похожий на геолога из старого фильма, и снова уткнулся в бумажки на столе.

Даже когда Матвей получил на руки пропуск с собственной фотографией, происходящее казалось сном. (У пацана на фото были вытаращенные глаза и щёки как у хомяка; а хохолок на макушке, который Матвей приглаживал минут пять, встал дыбом и сделал его похожим на упитанного Чиполлино.) И только когда накануне первого рабочего дня Илья посадил его за кухонный стол, сам сел напротив и начал читать лекцию, на Матвея накатило: ёлы-палы, он действительно будет работать на ТВ!

– Значит, так, – Илья сделал взрослое уныло-строгое лицо, – как ты понимаешь, никто не горит желанием нанимать подростков. Работать полный день вам нельзя, спрашивать, как со взрослых, тоже не всегда возможно… Ты помолчи пока, дай мне сказать. Тебя взяли только потому, что я за тебя поручился. И мои друзья, серьёзные люди, тоже. И если ты нас подведёшь… Помолчи, говорю. Повторяю: если ты облажаешься, то подведёшь не только меня, но и других людей, которые дают тебе шанс. И ещё одно: ты сказал, что хочешь работать, – я нашёл тебе работу. Но учиться ты всё равно должен. Домашние задания и аттестации – на твоей совести. Родители пошли тебе навстречу, хотя могли бы… Ну, ты сам понимаешь. Так что если ты на это дело забьёшь… то есть наплюёшь… Короче, не будешь учиться – я сам тебя уволю с телика и в школу за ручку буду водить, понял? Ладно, я закончил. Теперь ты, оболтус. Что скажешь, надежда российского телевидения? – Выполнив обязательную программу по воспитанию младшего брата, Илья снова стал Ильёй.

Матвей молчал. И думал о том, что понял наконец смысл выражения из басни – «в зобу дыханье спёрло».

– Илюха, – он вздохнул, – спасибо тебе. Я… постараюсь, правда. Я не подведу. Спасибо.

С того разговора прошло недели три. С работой Матвей справлялся нормально, никто не жаловался. Неделю назад главред, выступая на еженедельной летучке, говорил о Матвее и хвалил его. Правда, никак не мог вспомнить его имя, а фамилию – даже и не пытался: «У нас недавно появился новый сотрудник. Администратор. Андрей, то есть Сергей, то есть… В общем, работает он хорошо и вполне влился в коллектив». Некоторые пытались подсказать главреду, как двоечнику у доски, но это не помогло. А Лёша шепнул Матвею на ухо: «Ты не расстраивайся, что он не помнит, как тебя зовут. У нас тут как в армии: лучшее место – подальше от начальства и поближе к кухне, или хотя бы к студии».

Матвей и сам подумал, что страдать из-за этого не стоит: в школе, например, директор редко знает имена нормальных учеников, зато хулиганы у всех на слуху. В общем, на работе всё было терпимо, а иногда и хорошо.

С учёбой дела шли хуже, вернее, не шли совсем. Каждый вечер он запирался в