Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Пошли. Привез зверей.

Идем в тупик. Крытый фургон и в нем звери. Все десять. И ни единой клетки. Медведи на цепях. Тонких, на которых впору водить на прогулку болонок или такс, а не хищников. И звери — не звери, а малыши, звериные дети.

Мы с Николаем Арсентьевичем растерялись. Такого подвоха со стороны директора зообазы мы не ожидали. Стращал, что все медведи чуть не людоеды, что мимо клеток пройти нельзя, того и гляди, достанут когтистой лапой, а привез молоденьких медвежат в ошейниках. Каждому зверенышу семь-восемь месяцев, а некоторым — и того меньше. Словом, сеголетки, или, как еще называют их некоторые таежники, — сегодяйки.

Смотрим мы на директора, а тот смеется во все тридцать два жемчужных зуба. Рад, что удалось обвести нас вокруг пальца.

— Зачем нам этот детский сад? — сухо спросил я.

— Так уж и детский сад. Чем не звери? Молодые? Все у них впереди, состариться успеют. Ручные? На площадке молодняка воспитывались. А там компания самая представительная… Волчата, собаки, два тигренка, белый медвежонок, рысенок… Выпустите на волю — за неделю одичают…

— Да они, наверное, и пищу разучились добывать, утратили инстинкты, — возмутился Николай Арсентьевич.

— Голод — не родная тетка… Побродят день-другой натощак, сообразят что к чему, где что плохо лежит. Смышленый народец, не сомневайтесь. — Директор смахнул с лица улыбку, добавил: — Серьезно, товарищи. Молодые легче приживаются… Для старого зверя новое место кажется чужим. Память, опыт, инстинкт подсказывают ему дорогу в тайгу. Уходят. Такой случай в моей практике уже был. Поэтому-то я и решился на этот эксперимент. Убежден, что все получится наилучшим образом. Мы, конечно, можем их подержать у себя с годик, а потом отдать вам, но зачем? Они очень дорого будут стоить…

Посмотрел я на директора, да так и не понял: всерьез он говорит или опять хитрит. Не зря он показался мне человеком с загадкой. Сперва настращал, а теперь успокаивает, расписывает выгоды молодняка. Но спорить, отказываться от покупки не станешь. Зверей уже заводят в вагон, привязывают к кольцам, заколачивают входы в клетки.

Распрощались мы с зообазовцами сухо.

Вскоре нас подцепили к составу. И вот уже четвертый час мы в пути. Звери ведут себя спокойно, хотя и настороженно прислушиваются к стуку колес. Впечатление такое, что мерный перестук завораживает, убаюкивает их; изредка медведи вопросительно посматривают друг на друга, на качающиеся стены, вздрагивающие пол и потолок.

Я сижу на топчане. У меня на коленях тетрадь, в руках — карандаш. Надо внести в дневник кое-какие записи. Открываю тетрадь. Бумага зашелестела. Медведи все разом, как по команде, прильнули к прутьям, уставились на меня. В глазах неподдельное любопытство. Будто хотят спросить: «Что это у тебя? Чем производишь этот шелестящий шум? Может быть, лакомство? Угости! Будь добр!»

— Сосунки, — сказал Николай Арсентьевич. — Истинное слово, сосунки…

— Ну уж и сосунки, — буркнул я.

— Хлебнем мы с ними, — мрачно изрек Таврищев.

— Через двое суток будем дома.

— За дорогу я не беспокоюсь. Когда выпустим… — Николай Арсентьевич встал со своего места, запустил руку в мешок с кормом, достал банку сгущенного молока, открыл, обмакнул палец, подошел к первой клетке, показал медвежонку. Тот потянулся к руке, осторожно взял палец в рот, зачмокал, блаженно жмуря свои маленькие глазки. Остальные медведи забеспокоились. Топчутся в клетках, нетерпеливо ворчат. Их можно было понять так: что это такое? Одному дали, а нам нет! Чем мы хуже этого счастливчика?

Пришлось бросить свое занятие и мне и начать кормить зверей.

Дали медвежатам галет, мяса, молока. С какой радостью они смаковали каждую каплю сгущенки! Мы так увлеклись, что чуть не «подорвали» свои запасы сладкого. Да и мяса тоже много скормили. И хотя запас у нас порядочный, все же надо быть экономней. Директор зообазы предупредил же: «Не увлекайтесь. Незачем кормить до отвала. С железной дорогой не шутят. Едешь на сутки — бери продуктов на неделю. Едешь летом — захвати и зимнюю одежду. Сибирь-матушка!»

— Ничего, Тимофей Павлович, — успокаивал меня Таврищев. — Впереди крупные станции: Новосибирск, Омск, Петропавловск, Кокчетав. В любом ларьке найдем что-нибудь подходящее.

— Если бы нас подцепили к пассажирскому поезду… Товарняки ведь принимаются на самые дальние от перрона пути, а там, как известно, никаких ларьков.

— Да, выпало из головы… — согласился Николай Арсентьевич. — Что же, будем соблюдать экономию. На сегодня хватит с них?

— Хватит, — сказал я и сел на твой топчан, Таврищев — на свой. Я — чтобы продолжать дневник, мой напарник — чтобы снова мучиться над решением кроссворда. Бьется несколько часов, а не может отгадать последний десяток слов.

— Нет, ты послушай, Тимофей Павлович, — возмущается Таврищев. — «Тропическое насекомое подотряда цикадовых, семейства горбаток». Откуда мне знать, какие там насекомые? Будто у нас своего гнуса мало. И про комара можно так замысловато написать, что глаза на лоб полезут, а не додумаешься. Например: «Распространенное вредное насекомое, всегда портящее человеку настроение тем, что проявляет к нему, и вообще к теплокровным животным, повышенное любопытство». А? Здорово?

— Да, — буркнул я. Тоже ведь мучаюсь. Пишу, пишу, а конца не видно.

Таврищев не унимается, бормочет:

— «Римский поэт и философ», «Химический элемент», «Сечение небесной сферы плоскостью орбиты земли». Нет, это невозможно…

Спят мишутки, чмокая губами и вздрагивая во сне, мерно стучат колеса, прыгают тени на стенах и потолке вагона, а за приоткрытой дверью навстречу несется тайга с темными силуэтами деревьев, редкими огнями…

21 августа

Утром встали ни свет ни заря. Наши питомцы — беспокойная публика. Едва в вагоне поплыли первые предутренние блики, они подняли такую возню, что разбудили бы и мертвых. А мы живые. Сон у нас — как у зайца в пору линьки. Николай Арсентьевич удивленно присвистнул, торжественно сказал:

— Уважаемый Тимофей Павлович! Хищные млекопитающие требуют вступления нашего на вахту. Беремте же во свои белы ручки тряпки, швабры и очистим сии Авгиевы стойла. Иначе задохнемся. Во всяком случае мой благородный нос не терпит подобного неблаговония.

— Помилуйте, Николай, свет Арсентьев! Да пристало ли нам заниматься столь мерзостной работой? — в тон Таврищеву ответил я. — Оставим на позже. Для притока свежего воздуха распахнем настежь двери.

— Можно бы… Но тогда ваши светлые очи будут созерцать не токмо грязные полы клеток, но и зело препохабные зады симпатичных мишуток. А потом еще и мыть их.

— Сие чистейшей воды истина… Так за дело же!

Неприятная работа, но что поделаешь? Животные не виноваты,