Степные миражи - Семен Данилович Пасько

поселенцы. Это, пожалуй, самое интересное. Когда привезли муфлонов и выпустили, они с такой прытью скрылись, что мы и опомниться не успели. Олени вели себя по-другому. Долго и настороженно выглядывали из кузова, нюхали трапик, вдыхали воздух, насыщенный лесными запахами, косились на людей. Казалось, они боялись попасть в худшую беду, чем фургон, чем та длинная дорога, которую они только что перенесли. Медвежата повели себя по-хозяйски, независимо, самостоятельно. Один попытался забраться на березку, но она согнулась под его тяжестью. Медвежонок, нимало не обескураженный неудачей, потрусил дальше; другой взбежал на высокий камень, обнюхал засиженную птицами вершину, скатился вниз. И остальные вели себя так же. Нюхали траву, трогали лапами камни, чесались о шершавую кору сосен. Медведуха с белой грудкой долго сидела за кустом, подозрительно поглядывая на нас.

— Культурная, — сказал Богдан Кондратьевич. — Застеснялась.

Мы рассмеялись. Медведуха деловито гребнула лапами лесную подстилку, резво побежала за своими сверстниками, неуклюже подкидывая круп.

Тихо в лесу. Даже птицы не щебечут. Видно, для них появление зверей, одетых в бурые шубы, в диковинку. Надо помолчать, присмотреться. А то и до беды недолго, хотя за детей можно не беспокоиться: они на крыле.

— Вот и все, — сказал я и похлопал Николая Арсентьевича по плечу. — Можно и домой… Доберусь до бани — полсуток буду купаться.

— Я тоже. Но, право… Грустно почему-то. Пробыл со зверями чуть больше двух суток, а привязался к ним. Жалко, что больше уж не встретимся…

— Почему? Все может быть. Но признают ли они тебя? Тогда уж не придется ломать голову над кроссвордами…

— Тебе шутки, а мне жалко зверей. Были бы хотя матерые, а то… ребятишки.

Богдан Кондратьевич скомандовал «По машинам!» Все забрались в один фургон. Заворчали моторы. Машина тронулась, выбралась на дорогу, медленно покатила под уклон — на шоссе. Следом за нами шел второй фургон. И тут дикий, срывающийся на фальцет визг резанул наш слух. Все всполошились. Кто кричит? Кто просит помощи? Что случилось? Неужто семейка молодых хищников с первой минуты на кого-то напала? В лесу в это время и грибники бродят, и ягодники, и собиратели лекарственных трав. Богдан Кондратьевич побледнел, изо всей силы забарабанил в стенку кабины.

— Стоп! — заорал он.

А в лесу прямо гвалт. Крики, визг, топот десяток ног… А впрочем, топота, может, и не было слышно, мне только показалось. Визг, рычание, тяжелое дыхание — это было.

Первым выскочил из кузова директор, за ним мы. Выскочили и все, работая локтями, полезли обратно: за машинами гнались медведи. Всей оравой! Окружили фургоны, скребут борта, требовательно стучатся в дверь. Морды у всех растерянные, испуганные, в глазах ужас. Будто хотят сказать: «Какое предательство! Завезли в чащу и бросили на произвол судьбы! Да вы что? Пустите нас в фургоны! Спасите! Как же мы жить будем под открытым небом, в диком лесу?»

Когда мы разобрались в причине осады машин нашими переселенцами — расхохотались. Взрыв смеха настолько был силен, настолько дружен, что вскинулась вверх брезентовая крышка фургона и снова осела на место, а медведи в испуге отхлынули на мгновение от машин. А потом вновь обступили фургоны. Застенчивая медведуха забралась на крыло, оттуда на капот, победоносно оглянулась вокруг. Она теперь чувствовала себя в полнейшей безопасности.

— Цирк! Цирк! — возмущался директор. — Я их за зверями послал, а они кутят закупили… Построить балаган, и пусть Струмков и Таврищев детей потешают…

Что ж, обижаться не стали. Подвели нас зообазовцы. Эксперимент! «Молодые легче осваиваются со средой!» Вот тебе и лучше.

Переглянулись мы с Таврищевым, полезли из кузова. Надо как-то отделываться от зверья.

Мишутки обступили нас, дергают за полы, тычут мордами под коленки. Словно требуют: помогите в кузов забраться.

Пришлось угощать трусишек галетами, печеньем, наводить порядок. И когда нам это удалось, я спросил Таврищева:

— Что теперь делать?

— Откуда я знаю?

Директор сказал:

— Вот мешок. Раздайте остаток конины и забирайтесь в кузов. Звери успокоятся, разбредутся по лесу… А мы постоим часа два, потом без мотора скатимся на шоссе. Отстанут… Не полные же они кретины, черт возьми. Поймут же, что мы свободу им даруем…

Медведи мясо съели, но еще долго вертелись вокруг машин. Лишь после полудня мы спустились на дорогу, помчались на хозяйство. Но мне еще долго чудились испуганные обличья зверей, в растерянности выглядывавших из-за валунов и деревьев.

20 сентября

Заметно похолодало. Ночью температура падала до минус пятнадцати, днем держалась на отметке семь-восемь градусов. Давно высохла грязь на дорогах, вымерзли лужи, тонкий ледок битым стеклом лежал в них. То ребятишки пробовали коньки и превратили лед в мелкое крошево. Бывало, и взрослый остановится, посмотрит на окна соседних домов, украдкой стукнет каблуком по зеркальцу, — трещины, словно лучи, разбегутся, во все стороны.

Озеро, или, как мы его зовем, «наше море», хмуро, ветер гонит седые холодные волны на песчаные отмели, кидает их на утес Окжептес, окатывает брызгами мощную грудь Сфинкса. Есть у нас такой исполин. Своими очертаниями он походит на изваяния древнего Египта. Но там сфинксы созданы гением человека, а здесь это творение природы.

О медведях до сегодняшнего дня ничего определенного. Доходили слухи всякие, да разве им, слухам, можно верить? Вздор. Кто поверит, что, столкнувшись нос к носу с человеком, медведь якобы поднял лапу в знак приветствия? А когда человек сломя голову пустился удирать, медведь расхохотался на весь лес? Сказки. Прослышали люди, как мы впервые выпускали зверей и как те перепугались и гуртом кинулись догонять фургоны, — вот и упражняются местные юмористы в сочинении всяких небылиц. Ну и пусть. А медведи уже приносят пользу. По урочищу проходят несколько дорог. Осенью всегда какой-нибудь вор то сосну снимет, то березу. А теперь тот участок можно и не охранять. Все обходят его стороной.

Мы тоже не наведывались в это урочище. Нельзя. Время у зверей сейчас хлопотное: ищут место для берлог. Напугаешь, могут забежать бог знает куда.

Сегодня утром ко мне зашел Таврищев. Поздоровался, сел на лавку, молча закурил. Закурил и я.

Хотя мы с Таврищевым работаем в одном хозяйстве, и я уважаю его, и многие служебные интересы связывают нас, так, от нечего делать, друг к другу мы не ходим. В праздники есть причина собраться вместе, а в будни — такого не бывало. Сейчас Таврищев пришел чуть свет. Значит, что-то случилось. Я не торопил его. Сам доложит.

Николай Арсентьевич докурил папиросу, бросил в пепельницу, сказал:

— Один мишутка основательно заявил о себе.

— Не вытерпел, сходил в урочище?

— Никуда я не ходил. Из Акбулака звонили. Секретарь