Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Николай Арсентьевич продолжает балагурить и возмущаться.

— И все же, — сказал он, — что такое горбатка, что такое «Сечение небесной сферы плоскостью орбиты земли»?

— А остальное отгадал?

— Как я отгадаю имя римского поэта и философа, если меня в то время и на свете не было? Почему я должен знать его, если он обо мне и понятия не имеет? А вот небесная сфера… Она и сейчас существует, она вечна. Ее пересекает плоскость. Значит, я об этом что-то слышал или обязан был слышать.

— Если в студенчестве уши не закладывало.

— На слух не жалуюсь. Память тоже. Но я не возражал бы, если бы на часик заложило мой нос. И все-таки, что значит «сечение небесной сферы»?

— Например, эклиптика.

Николай Арсентьевич бросил швабру, схватил журнал, обрадованно воскликнул:

— А ведь подходит! Как же это у меня из памяти вышибло? В штурманских классах эта эклиптика повторялась преподавателями по сотне раз в день… Склероз…

Так, перебрасываясь шутками, мы помыли клетки, по ведру в каждую насыпали опилок. До чего смышленый народец эти мишутки! Пока мы орудовали швабрами, они сидели по углам, а увидели опилки — тотчас же старательно разгребли их по всему полу. Чтоб чисто было. И давай топтаться. Как маятники: вправо-влево, вправо-влево.

Жалко их стало. Вот как оно получается. Знаю же, что везем медведей для акклиматизации. Знаю, что скоро они получат свободу, а жалко, честное слово, жалко.

Смотрю в глаза медведю. Он стоит прямо против меня и тоже смотрит мне в глаза. Зрачок в зрачок. И в этом взгляде чудится что-то осмысленное, идущее изнутри. Но ни обиды, ни возмущения. Значит, неволя для тебя не несчастье. Больше того, возможно, ты, дорогой, считаешь, что все в порядке вещей. Это, брат, уже лучше. И для тебя, и для меня.

— Ну зверь, чего ты хочешь? — ласково обратился я к мишутке.

Медведь протянул сквозь прутья лапу. А у меня в руках газета.

— Это? Возьми.

Мишка схватил газету, скомкал, бросил себе под ноги, а потом давай рвать ее на мелкие кусочки. Изорвал, разбросал по полу, лег.

В других клетках поднялся шум. Топчутся звери, урчат, дергают железные прутья. Николай Арсентьевич сказал:

— Дети… «Ему дали, а мне нет?» Того и гляди, разревутся…

Пришлось и остальные газеты раздать. Их постигла та же участь: все были изорваны в клочья, разбросаны по клеткам.

На завтрак медвежатам дали по куску мяса, немного галет, напоили. Теперь они будут топтаться в клетках, а мы — заниматься своими делами: писать, читать, мучительно решать, что такое горбатка, кто он — этот римский философ или поэт? И, конечно, ждать, чтобы скорее минули день и ночь и поезд повернул на юг, на Кокчетав. Там еще пять часов, и мы увидим дощатое низенькое здание, окрашенное в ядовито-зеленый цвет. Акбулак!.. Далеко еще до тебя!

Мчится поезд, мелькают деревья, телеграфные столбы, ручьи и реки, болота и озера. Время от времени трубный голос локомотива плывет над округой, врывается в наш громыхающий пульман.

26 августа

Наконец-то я дома. Медведи в лесу, в самой глухомани. Скалы, сосны, березы, осины, ручьи с прозрачной холодной водой. Без неожиданностей не обошлось. Николай Арсентьевич оказался пророком.

Не буду забегать вперед, расскажу все по порядку.

Прибыли на станцию Акбулак в четыре часа утра. Вагон отцепили, поставили на запасной путь. Мы думали, что придется долго ждать автомашины из нашего хозяйства, а они уже были здесь. Целая колонна грузовиков, и… шпалеры милиции вокруг вокзала и на прилегающих к нему улицах, карета «Скорой помощи».

Первым подбежал к пульману Богдан Кондратьевич, поздоровался, спросил:

— Ну как?

— Все в порядке. Смирные ребята. Поладили.

— Откройте пошире дверь, взгляну…

Мы отодвинули дверь, помогли Богдану Кондратьевичу подняться в вагон. Он прошелся вдоль клеток, разочарованно вздохнул:

— А я-то думал… Милицию вызвал, народ оповестил о транспорте хищников. Чтоб опасались… Что, взрослее не могли взять?

— Не было. Да и лучше иметь дело с молодыми. Они легче привыкают к новым условиям.

— Легче-то легче… А приплод получим не раньше чем через два года… Ну, ладно… Начнем выгрузку.

Николай Арсентьевич взял топор, отодрал доски с первой клетки, снял цепь, вывел медвежонка, подал конец цепи Богдану Кондратьевичу, сказал:

— Пожалуйста. Ведите в машину.

— Ты что? — шарахнулся директор. — С ума сошел?

— Смирные они. На площадке молодняка воспитывались. В компании собак, волчат, рысей, тигров… К обществу людей привыкли…

— То-то что среди волков, рысей и тигров…

— Не тигров, волков и рысей, а волчат, тигрят, рысят… Держите конец!

Директор опасливо взял цепочку, повернулся боком к двери. Чтобы в случае чего можно было сигануть из вагона. Я сунул в руки Богдана Кондратьевича пачку печенья…

— Дайте зверю… Он сразу признает вас за своего.

Директор протянул медведю печенинку. Тот осторожно взял подачку, съел, попросил еще.

— Смешно, — сказал Богдан Кондратьевич. — Посылал за зверями, а привезли… Пошли, мишутка… Или ты «она»?

Мишутка охотно спрыгнул на насыпь, по-собачьи отряхнулся, поковылял за своим проводником. Остальных зверей проводили в стоявшие наготове машины тоже без особых хлопот. Колонна, конечно, не потребовалась. Обошлись двумя крытыми фургонами. В каждый погрузили по пять медведей с пятью проводниками. На лицах старшин и сержантов разочарование. Готовились к встрече свирепых, грозных, кровожадных хищников, любой из которых, сорвавшись с цепи, мог натворить бед, а доставили мирных увальней, слушающихся поводка, как комнатные пудели.

Дорога от Акбулака до нашего хозяйства ровная, накатанная, без единой выбоины. Поэтому шофера, как только выскочили за город, дали газ. Машины помчались со скоростью сто двадцать километров в час. Обогнули озеро, въехали в сосновый бор. Остановились. Директор скомандовал:

— Выходи!

Мы вывели зверей. Мишутки насторожились, опасливо оглянулись вокруг. Незнакомое место, незнакомые запахи. Шумят деревья. Но продолжалась растерянность недолго. Медвежата потянулись к кустам, к ручейку, в котором мерцали камешки самых разных расцветок и отражалось небо с редкими облачками.

— Покормить на прощание, и пусть себе идут. Тимофей Павлович! — обратился ко мне Богдан Кондратьевич. — Что там у вас осталось из еды?

— Вяленая конина…

— Тащи.

Разделил я мясо на десять частей, раздал зверям. Мишутки забыли и про лес, и про все, что окружало их. И понятно это: конина была настоящим лакомством. Словно ее готовили не для животных, а для людей. Пахла черемшой, вишней и еще какими-то лесными травами.

— Ну, гости, поели, поглазели, пора и в самостоятельную жизнь, — сказал директор. — Снимай ошейники. Сняли, забросили цепи и ошейники в кузов фургона, сами отошли в сторону, чтобы понаблюдать, как поведут себя наши