Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Из Акбулака? Секретарь райкома? Медведь в городе объявился?

— Нет.

— Да говори… Чего тянешь?

— Один шофер возвращался в Акбулак из дальней поездки. Вечерело… Смотрит, на обочине маячит фигура… Шофер притормозил, чтобы взять запоздавшего человека в кабину. Вдвоем ехать веселее. Глядь… А то медведь. Сунул в окошко лапу, заворчал… Шофер перепугался, дал газ — и ходу. Приехал, осмотрел кузов, а на нем кровь. Видно, задел зверя бортом…

— Откуда такие подробности?

— Я же сказал: секретарь райкома звонил. Богдану Кондратьевичу… Директор и послал меня к тебе. Велел съездить туда, посмотреть. Может быть, там действительно несчастье.

— Где это случилось?

— Возле дорожной будки… Где автобусы останавливаются.

Да. Ситуация… Едет себе человек. Степь, бежит навстречу лента шоссе. Сумерки. Темная фигура. Обрадованный водитель притормаживает, ждет, что сейчас в кабину кто-то заглянет, последует обычная в таких случаях просьба: «Подвези, браток!», а вместо этого в кабину просовывается обросшая шерстью образина и эта мохнатая лапа… Быстренько собрался, вместе с Николаем Арсентьевичем побежали в гараж, сели в газик, помчались на шоссе. Это — двадцать километров.

Едем, а я все думаю, и картины одна страшнее другой рисуются в голове. Зверь, видимо, ранен. Может же на человека напасть! Не потому, что осерчал, а потому, что есть хочет. Встретить бы его, этого чудака. Два карабина… Не промажем. Убыток, конечно, но теперь это не в счет.

Приехали, буквально на коленях облазили весь откос, но следы все-таки нашли. Был здесь зверь. Точно. Долго топтался за будкой, потом пополз на полотно. Что дальше — установить не удалось.

Затем мы прошлись по опушке леса. Нигде ни одного отпечатка лап. Был бы снег — другое дело. А трава бессловесна, надежно хранит тайну.

Вернулись в контору, доложили директору. Тот выслушал, сказал:

— Один из десяти потянулся к людям. Думаю, что этим не кончится… Скорее бы уж зима… Перезимуют, забудут о воспитании, общении с человеком. А пока надо быть начеку.

— С чего бы это?

— Что?

— К людям потянулся?

— Не забыл прежнюю жизнь… Вспомнил, что у человека всегда можно разжиться съестным, вот и вышел на дорогу…

— Ну уж, — усомнились мы с Николаем Арсентьевичем.

Богдан Кондратьевич оказался прав. Выяснилось это через неделю, а тогда мы сомневались. Как же! Такая неласковая встреча с шофером, и чтобы он, этот медведь, снова потянулся к людям? Не может быть.

4 октября

Был полдень. Я сидел на кухне, доедал борщ. Жена уехала в Акбулак на трехдневный семинар медсестер. На планете разразилась пандемия какого-то очень опасного гриппа. Нужно встретить эту болезнь во всеоружии. Вот мы и хозяйничаем вдвоем с дочуркой. Борщ ничего. Есть можно. Пересолен, но это извинительно: дочке всего восемь лет, и это ее первый опыт в кулинарии. Сам, пожалуй, сварил бы не лучше.

Богдан Кондратьевич, прочитав однажды мою докладную о поездке в урочище Синих скал, пошутил: «Любишь ты, Тимофей Павлович, размазывать! Тебе в писателях бы ходить». Я обиделся. А ведь правда. Люблю. Вот и сейчас написал про борщ, жену, дочку, грипп, а к чему? Не для этого же я взялся сегодня за перо. Мне нужно рассказать лишь о том, что директор оказался прав. Встречей на шоссе дело не кончилось, медведь снова пришел к людям.

Доедая борщ, я услышал топот, стоны, крики, истерический визг. Все слилось в сплошной рев. И был этот крик пострашнее того, что подняли медведи, когда наши фургоны покидали лес.

Мимо окон моей квартиры словно стадо диких кабанов пронеслось.

— О-о-о! А-а-а! У-у-у! Спасите! О-о-о! А! У! Люди добрые! И-и-и!

Я вскочил, сдернул с гвоздя ружье, метнулся на улицу, столкнулся с бежавшей мимо нашего дома женщиной. Спрашиваю:

— Что случилось?

Та дико взглянула на меня, с искаженным от страха лицом промчалась дальше, не разбирая дороги:

— О-о, господи! О-о!..

Подбегает мальчишка, глаза большие, с горячечным блеском, губы дрожат, весь синий от испуга.

— Дядя!

— Чего тебе? Что с тобой?

— Там… в магазине… медведь.

Я вроде бы не робкого десятка человек. За четыре года войны усвоил, что страх — самое страшное состояние человека, оно может натворить больше бед, чем самая мощная атака врага, а когда услыхал, что в магазине хозяйничает зверь, во мне все оборвалось. В эти часы в магазин привозят молоко, там полно женщин, ребятишек, стариков с графинами, бидончиками, термосами и прочей посудой. И мне представилась картина: все разбегаются, топчут друг друга… Увечья…

Бегу к магазину. Он за углом.

Дверь распахнута. У раздаточного окошка ни одной души. Заглядываю внутрь. На полу у ящика сидит медведь и пьет молоко из бутылки. Грудь, морда — белые, Вокруг него будто кто известью покропил.

Зверь увидел меня, свирепо зарычал.

— Цыц! — гаркнул я.

Наши взгляды встретились. И полыхнуло на меня такой злобой, что я отпрянул.

Зверь поднялся на задние лапы, переступил порог. Грозный рык потряс воздух.

«Вот, дорогой Николай Арсентьевич, горевал, что не встретимся… Видишь, довелось… Это тебе не кроссворд отгадывать… Не римский поэт и философ», — некстати подумал я, упал на коленку, прицелился, выстрелил. В грудь, чтоб свалить замертво.

Медведь вздрогнул, постоял мгновение, глупо и немножко растерянно озираясь вокруг, рухнул. Бутылка со звоном покатилась по откосу в кювет.

Когда описываешь этот случай, получается длинно, произошло же все в одну-две секунды. А передумал я за эти две секунды так много, что потребуется, наверное, целая страница, чтобы рассказать обо всем. На коленку я упал потому, что сработал предостерегающий импульс: вдруг в магазине где-нибудь спряталась продавщица! Чтоб случайно не задеть ее, надо стрелять так, чтобы пуля ушла в потолок. Но и это еще не все. Решив сперва опуститься на коленку, а потом стрелять, я подумал: «Если ты будешь стрелять так, чтобы пуля ушла в потолок, то она же может срикошетировать… Вообще-то, никакого рикошета не должно быть, но… Возьми большой угол…» И еще я подумал: «Зря беспокоюсь. Пуля застрянет в теле зверя. Только не промахнуться».

Повторяю, произошло все в считанные мгновения, а передумано!.. И когда все было кончено и я вернулся домой, и все заново переживал и восстанавливал в памяти, то был поражен этой быстрой работой мысли.

Но это все пришло потом. И удивление, и спокойное рассуждение. А в те минуты, после выстрела, я подбежал к поверженному зверю, толкнул его ногой… Мертв! Обошел вокруг, осмотрел. Тот самый, что голосовал на шоссе: на левом плече громадная ссадина. И когда я увидел эту ссадину, мне жалко стало мишутку. Не прижился, не забыл человека. За это свое неумение и