Все о мышцах. Большая история о том, как мышцы формируют нашу жизнь - Майкл Джозеф Гросс

Когда люди берут такое недвусмысленное, четкое и серьезное обязательство следовать тренировочному режиму, может произойти нечто… из разряда возвышенного. Соблюдение этих обязательств рождает новый опыт восприятия времени.

Чтобы показать, что это значит, лучше всего назвать самое необычное, что я подметил, наблюдая за практикой тренировок Чарльза Стокинга: его осознанное, выраженное понимание того, что он тренируется для многих целей одновременно и цели эти ориентированы на разные уровни опыта и намерений.

Чарльз Стокинг поднимает тяжести отчасти для того, чтобы сегодня у него не болела спина во время сидячей работы за столом; отчасти, чтобы снизить вероятность замены тазобедренного сустава в старости; а отчасти потому, что ему нравится быть таким же сильным в сорок с лишним, каким он был в двадцать с небольшим. Он поднимает тяжести отчасти потому, что ему – и его жене – нравится, как это меняет его внешность. Он поднимает тяжести, потому что любит быстро бегать, а тренировка ягодиц играет ключевую роль для этого, поскольку скорость спринта зависит от размера и силы ягодиц больше, чем от любых других мышц.

Все эти цели сосуществуют в Чарльзе Стокинге, когда он выполняет свою «антисидячую» тренировку для будущих девяностолетних. В этом стремлении он активно и осознанно живет в прошлом, настоящем и будущем одновременно.

* * *

И нет, дорогой читатель, ваши глаза вас не обманывают. Когда я пишу, что Чарльз Стокинг живет в прошлом, настоящем и будущем, я буквально заимствую эти слова из «Рождественской песни», вылетающей из уст Эбенезера Скруджа. И да, я действительно говорю, что, когда дело касается упражнений, особенно поднятия тяжестей, мы все, каждый из нас постоянно нуждается в пробуждении, подобном тому, что пережил Скрудж в то судьбоносное рождественское утро. Пробуждение, о котором я говорю, касается прежде всего двух вещей. Эти две вещи – время и щедрость.

В опросах о физической активности по всему миру люди самых разных возрастов, национальностей и уровней подготовки неизменно называют главным препятствием к регулярным тренировкам «нехватку времени». Всем знакомо это чувство. Затягивание петли времени, как в фильме «День сурка», когда мы просыпаемся утром и проживаем еще один день, похожий на вчерашний, и спрашиваем себя: а может ли жизнь вообще измениться? Желая сделать что-то, чтобы наша жизнь стала другой, стала лучше. Пытаясь найти какой-то способ разорвать порочный круг повторения одного и того же.

Повторение, как мы видели, пронизывает и историю физической культуры. Силой своего примера сильные люди меняют жизни других – и все же, как ни странно, по мере того, как практики силовых тренировок передаются из поколения в поколение, научное знание о них то проявляется, то угасает. Осознавать это может быть так же досадно, а иногда и так же горько, как гнаться за миражом.

Порой в моменты написания этой книги мне было почти невыносимо читать о спорах между врачами и тренерами в Древнем Риме и осознавать, что их потомки спорят о том же самом, в почти тех же самых терминах – опираясь на ложную дихотомию баланса и совершенства, мышц и разума, – и так вплоть до дня сегодняшнего.

Как бы ни вдохновляли полученные знания о девушках и женщинах XIX столетия, выполнявших самые сложные силовые упражнения на заре современных гимнастических движений, я негодую, думая о том, как мало это изменило жизнь их потомков.

Было нечто потрясающее в том, чтобы обнаружить, что The Journal of the American Medical Association упомянул некоего восьмидесятилетнего человека, который тренировался на велосипеде для наращивания мышц в 1892 году – почти за сто лет до того, как тот же Journal опубликовал статьи «Высокоинтенсивные силовые тренировки у девяностолетних». И невыносимо думать обо всех людях, живших на протяжении столетия между этими публикациями, старевших, слабевших и умиравших в беспомощности перед болью, потому что ни они, ни их врачи не знали, что еще не слишком поздно, что еще есть надежда, что они могли бы сделать что-то, чтобы мышцы их маленьких иссохших ног стали больше и сильнее, чтобы они получили еще один шанс стоять на собственных ногах без посторонней помощи.

Если мы хотим прекратить повторять одни и те же конфликты и разговоры о мышцах, мы должны найти время, чтобы принять щедрое решение – и начать относиться к мышцам серьезнее. Серьезнее не просто как к «инструменту души», но как к жизненно важному, неотъемлемому и эффективному партнеру души.

Концепция партнерства, основанная на сотрудничестве, описывает взаимосвязь разума и мышц более точно, чем старая метафора об инструменте, основанная на командовании и укорененная в научной догме, считавшей мозг hēgemonikon – «правящей частью». Как писал физиолог Ричард Либер, «мышцы созданы для конкретной функции – например, для большой амплитуды движения. Нервная система подает сигнал мышце „сделать свое дело“, но не обязательно конкретизирует детали этого действия. Это как если бы нервная система была центральной панелью управления, а мышца интерпретировала бы сигнал от нее во внешнее действие посредством своей внутренней конструкции». Мышцы так хорошо приспособлены для своего дела, пишет Либер, что в движениях, вкупе составляющих, к примеру, ходьбу, «спинной мозг может „учиться“ – в сотрудничестве с мышцами – без влияния высших центров» мозга.

Когда я думаю о том, как эти факты о нейромышечном функционировании могут помочь переосмыслить наш обыденный взгляд на тело и душу, разум и мышцы, я вспоминаю последние слова Аристотеля о функциональном движении: «Устройство животного следует рассматривать как подобное устройству хорошо управляемого города-государства. Ибо, когда порядок установлен в городе, нет нужды в особом правителе с неограниченными полномочиями, присутствующем при каждом действии, но каждый по отдельности выполняет свою задачу, как ему велено, и одно действие следует за другим по привычке». Я также вспоминаю традицию, которой следовал Аристотель, когда писал эти слова, традицию, восходящую к Алкмеону Кротонскому, врачу из родного города Милона, который обозначал здоровье и демократию одним и тем же словом. И я задаюсь вопросом: может ли представление о здоровом теле как о функциональном политическом образовании помочь большему числу людей считать мышцы приоритетом наравне с разумом, когда они принимают решения о том, как заботиться о себе и других? Считать мышцы равными разуму и представлять личное здоровье как микрокосм демократии – такие шаги, пожалуй, могут даже стать путем к восстановлению здоровья нашей политики, правительств и обществ.

Что подводит нас к щедрости. Одно из самых поразительных открытий в исследованиях о том, почему люди начинают или не начинают регулярно тренироваться с отягощениями, заключается в том, что для начала и