Битва за Гималаи. Безумная гонка империй за крышу мира - Скотт Эллсворт

Летом 1936 года Бауэр лично отобрал группу молодых немецких альпинистов, чтобы ознакомить их с реалиями Гималаев. На этот раз целью стал пик Синиолчу в Сиккиме, расположенный примерно в пятнадцати километрах к востоку от Канченджанги. На вершину этого шеститысячника еще не ступала нога человека, при этом он и исключительно красив, и очень сложен. Бауэр справедливо считал, что Синиолчу будет отличными тренировочным полигоном для немецкой команды.

И он вновь показал себя мастером решения проблем. Участники экспедиции не только получили опыт работы в гималайских условиях, но и флаг со свастикой побывал на вершине гималайской горы. Кроме того, Бауэр увидел в выдающемся мюнхенском альпинисте и сыне физика, лауреата Нобелевской премии Карле Вине руководителя будущей экспедиции на Нанга-Парбат. По возвращении в Европу Бауэр не стал почивать на лаврах, а сразу вернулся к работе. К моменту, как альпинисты прибыли в Мюнхен, листья на дубах и вязах в Английском саду пожелтели, а летние кафе на улицах Таль и Нойхаузер-штрассе уже убрали.

* * *

Старый Мюнхен тоже перестал существовать. Официантки в дирндлях все еще подавали жареное мясо в ресторанах, однако города, некогда очаровывавшего людей совершенно разных – от Марка Твена до Василия Кандинского, – больше не было. Точнее, он сильно преобразился: полные ненависти речи, военные парады, доносы-анонимки и начищенные до блеска сапоги штурмовых отрядов. Город растаял в дыму и запахе керосина, в грудах книг, сожженных на старинных булыжных мостовых и в звуках клацания затворов за тюремными стенами. Также незаметно исчезали его жители: кого-то на столе ждало извещение об увольнении, а кого-то – донос и стук в дверь посреди ночи.

На Кёнигсплац вооруженная охрана круглосуточно, все триста шестьдесят пять дней в году, несла караул у недавно построенных Храмов почета – двух мемориалов, где хранились останки так называемых нацистских мучеников. Если проходившие мимо граждане не вскидывали руку в нацистском приветствии, их могли оштрафовать, задержать или еще что похуже. В районе Максфорштадт функционеры нацистской партии захватили более пятидесяти домов и зданий, превратив некогда благополучный район в организационный центр национал-социализма. На Герцог-Максштрассе располагалась синагога, которую мюнхенские власти снесли бульдозерами в июне 1938 года, потому что, как говорили, она оскорбляла чувства фюрера, любившего после посещения оперы отдохнуть в ресторане по соседству.

Произошли и другие изменения. Концертный репертуар Мюнхенской филармонии и Государственного театра вычистили полностью, исключив негерманских композиторов. Католические организации и движение бойскаутов запретили, а молодых людей «правильного» происхождения поощряли к продолжению рода и созданию «новых семейных ячеек немецкой расы». Будущие невесты могли подать заявку на специальные брачные займы в местных универмагах, а пары, связавшие себя узами брака, получали личный экземпляр книги «Mein Kampf».

По всему городу – на витринах магазинов, в салонах красоты, на стеклянных дверях телефонных будок и в окнах ресторанов внезапно появились новые объявления. «Juden Zutritt verboten!» («Евреям вход воспрещен») гласила металлическая табличка на двери библиотеки Немецкого музея. А плакаты с надписью «Juden unerwünscht!» («Евреи нежелательны») и изображением свастики стали настолько популярны, что производитель канцелярских товаров на Байерштрассе продавал их по символической цене.

Для еврейских семей повседневная жизнь превратилась в кошмар. Прогулки по ночному городу остались в прошлом, все больше кормильцев теряли работу и не могли ее найти. Евреи жили в Мюнхене более семисот лет, но теперь многие задумались об эмиграции. В еврейских школах ученики играли в ставшую популярной настольную игру «Das Aliyah-Spiel», в ходе которой игроки бросали кубики, чтобы передвигать фишки по пути из Германии в Палестину. Кто смог, уехал. Для оставшихся окно возможностей быстро закрывалось.

* * *

Берлинец Петер Миш, блестящий геолог и альпинист, знал это лучше многих. Миш был одним из ученых, прикомандированных к экспедиции 1934 года на Нанга-Парбат. «В мире не так много мест, где земная кора открыта на большую глубину и где она так доступна», – писал один из его коллег о Гималаях. По мере подъема на восьмитысячник Миш собирал образцы горных пород на разных высотах. И когда смертоносная буря застигла врасплох команду восходителей у Серебряного седла, он принял самое активное участие в спасательных работах, которые, к сожалению, не принесли результата. Работа Миша на Нанга-Парбат была выше всяких похвал.

Но возвращение из Индии в Германию стало суровым испытанием. Нацистские чиновники потребовали от Миша, еврея по национальности, передать все собранные образцы и полевые записи другому, «заранее одобренному ученому». Миш отказался, но стало понятно, что долго сопротивляться давлению не получится. Профессоров-евреев выгоняли из всех германских университетов, а вскоре антисемитизм стал обыденным явлением. Власти приняли закон, запрещающий евреям вывешивать национальный флаг, а банды штурмовиков начали избивать евреев на городских улицах.

Выбраться за пределы Третьего рейха было очень непросто. Колоссальные расходы, поиск страны, готовой принять беженца, жизнь с нуля… Тем не менее в 1935 году Миш сумел устроиться профессором структурной геологии в Университете имени Сунь Ятсена в Кантоне в Китае. В следующем году он тайно покинул Германию вместе с женой и двухлетней дочерью. В багаже Миш вывез записные книжки и образцы горных пород с Нанга-Парбат.

Был и еще один отголосок экспедиции 1934 года. Эта история, как и случившееся с Петером Мишем, не освещалась в немецких газетах того времени. Началась она в Мюнхене со стука в дверь.

У Вилли Шмида, работавшего музыкальным критиком в крупнейшей газете Баварии Münchner Neueste Nachrichten, было хорошее чувство юмора и плохое зрение. Его лысину и очки в стальной оправе можно было часто заметить среди музыкантов: Шмид любил пройти за кулисы Национального театра и пообщаться с дирижерами и солистами. Он был одаренным музыкантом, играл в квинтете и пел в хоре собора Фрауэнкирхе. Шмид и выглядел как музыкант: витал в эмпиреях и казался человеком не от мира сего. При взгляде на него с трудом верилось, что это ветеран войны, награжденный за доблесть. Шмид едва не погиб от пулеметного огня в битве на Сомме, а врачи извлекли из его тела далеко не все осколки.

Шмид был ревностным католиком и более всего в жизни любил две вещи. Первая – семья: красавица жена, две дочери и сын. Второй страстью была виолончель. Вилли Шмид особенно любил сюиты Баха, эта музыка часто доносилась из его квартиры на Шакштрассе 3/III, между Воротами Победы и знаменитым Английским садом.

Но прокормить семью из пяти человек, а также сестру