Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

для дополнительных призраков места уже не оставалось. А еще возможно, что мы не интересовались Франсисом и Габриэль просто потому, что они не интересовались нами. Когда в 1985 году Габриэль умерла, одной из нас было три года, другой шесть, а нашей старшей сестре – двенадцать. Мы ведь были ее правнучками. Казалось бы, потомки в жизни женщины должны быть важны. Но нет. Она никогда не нянчилась с нашей мамой, хотя та была ее внучкой. Почему? Может быть, потому что Габриэль чувствовала себя виноватой в смерти своего сына Висенте. И хотела держаться подальше от всего, что с ним связано.

Подальше от той ночи, когда полицейским наконец удалось с ней связаться и сообщить, что сына обнаружили едва живым. На последнем издыхании. Что он умер по дороге в больницу. «Мы ничего не смогли для него сделать». Проблема в том, что за двадцать семь лет его жизни никто не смог ничего для него сделать. Но об этом слишком тяжело думать. Поэтому Габриэль не хочет знать о своей внучке Лелии, нашей матери.

Мы понимаем, почему мама никогда не говорила ни о Франсисе Пикабиа, ни о Габриэль Бюффе. Им не было до нее никакого дела, они никогда не держали на руках живую дочь их мертвого сына. И все же невозможно сдержать эмоций, когда мы смотрим на фотографии Франсиса Пикабиа. Наша мама так похожа на него. И в этом есть что-то чудовищное. Словно эхо, отвечающее на вопрос о смысле этой книги: в семейных связях нет логики.

Поэтому, работая над этой историей, мы пытаемся решить для себя вопрос: как нам писать о людях, предавших нашу маму, не предавая при этом ее саму?

Ей больно от того, что мы выбрали эту тему, что пишем о них.

Возможно, друг без друга мы бы не решились.

Возможно, нужно было быть вдвоем, чтобы пойти на это предательство.

22

Пароксизм боли

Когда собираешься покинуть какое-то место, в голове внезапно проносится вопрос: «А вернусь ли я сюда когда-нибудь?» Тебя охватывает ужас, тело бросает в холодный пот. Как только ужас отступает, ты смущенно признаешь: «Забавно, я испугался…»

Именно это чувствует Габи одним сентябрьским вечером 1917 года. Друзья говорят ей: «В твой последний вечер мы ведем тебя в ресторан!» – «Последний в чем? – думает она. – В течение войны? В моем браке? В этом городе, прекрасном и дурманящем Нью-Йорке, который меня опустошил?»

Франсис настоял на автопрогулке, после которой они отправляются ужинать в ресторан Анри Мукена на Шестой авеню. Каждый вечер там играет оркестр, и друзья с порога заказывают для Габи лобстера и шампанское. Все по-прежнему смеются – никаких прощальных речей. После шампанского Габи хочется мятного джулепа, ведь в Америке принято пить коктейли. Она смотрит на мужчин, которые ее окружают: под глазами у них, словно темные запятые, залегли морщины – следы ночных гулянок.

Марсель, как обычно, великолепен: эта страна превратила его в настоящую икону. Сквозь теперешнюю непринужденность она все еще различает черты того робкого и энергичного юноши из времен, когда Франция не была объята войной, а Марсель еще не был Дюшаном. Габриэль знает, что никто, кроме нее, этого не замечает, ведь то, что она видит в нем, давно стало неразличимым. Лишь она знает весь его путь.

В последний раз засыпая в своей постели на американской земле, она думает о завтрашнем дне. Франсис проводит ее до порта, вероятно, ни слова не передаст детям – просто растерявшись, а не со зла – и обнимет свою жену, как обнимают, только когда расстаются на неопределенный срок: чтобы тела напитались силой друг друга.

Взойдя на борт, она останется одна. Наконец-таки. Каждый день пути будет все больше приближать ее к Швейцарии, к ее лесам, где Габриэль мечтает обрести гармонию с природой и собой, почувствовав знакомую живительную усталость после долгих прогулок. Ей хочется снова слышать музыку, звучащую только в ее голове.

Она с трудом узнает их – дети так выросли. Жанин стала бойчее Лоры-Марии. Младшая сама берет за руку старшую и ведет играть. Панчо – на редкость улыбчивый мальчик. Такой же очаровательный, как его отец. Немного возмужавший.

Габриэль ездит между Гштадом и Парижем. Во Франции она пытается разобраться в административной путанице с документами Франсиса и получить для него действительный паспорт. В Швейцарии проводит время в горах, дышит холодным воздухом и сливается с местными камнями.

Франсис постоянно пишет ей из Барселоны. Присылает стихи. Забавно, думает Габи, ведь когда она была у него под боком, в Нью-Йорке, они почти не разговаривали. Но вот она уехала, и теперь он не умолкает. Франсис рассказывает ей все до мельчайших подробностей: в его письмах полно пустяковых деталей, как будто ребенок пишет матери. Он перечисляет ей все, что он ест, описывает каждый свой день – недавно встретил Пикассо на корриде – и просит совета по подготовке первого сборника своих стихов. Больше всего его волнуют именно эти стихи. Он хочет знать мнение жены о каждом из них. Габи остается его глазами и ушами, даже когда они находятся в разных странах.

Вернувшись в их квартиру на проспекте Шарля Флоке, Габи вспоминает о древних городах, навеки застывших посреди своей самой обычной, повседневной жизни. В этой огромной квартире с белой штукатуркой и лепниной в стиле Людовика XVI все замерло с начала войны. Весь чудовищный беспорядок семейства Пикабиа просто потускнел под слоем пыли, покрывающим картины, стоящие вперемешку, книги, сложенные на полу неаккуратными стопками, бумаги, журналы, открытки и письма, забившиеся в щели, масляные лампы, игрушечные кораблики, шляпки с вуалью, африканские статуэтки, выставленные на длинном рояле. На потолке вместо светильника сияет гоночный велосипед Франсиса, спокойно висящий напротив больших окон с розовыми вышитыми крепдешиновыми занавесками; в мастерской пол завален бумагой, незаконченными рисунками и окурками сигарет; грязные чашки на кухонном столе еще хранят в себе чайные разводы; в детской валяются игрушки, а на маленькой грифельной доске, брошенной на пол, круглым детским почерком выведено имя ее владельца.

Габриэль спит там, но ничего не трогает. Она ничего не убирает, как будто это место может вернуться к жизни только с прибытием Франсиса и детей. Она надеется, что однажды все снова будет так же, как до войны. Воссоздает в памяти картины семейного счастья, которого, возможно, никогда не существовало. Она смотрит на эти бытовые предметы так, словно их скопление обещает, что жизнь снова станет прежней. Как-то вечером она берет черную краску и пишет огромными буквами на стене у входа в квартиру: «C ВОЗВРАЩЕНИЕМ, ПИКАБИА!»

А еще Габи встретилась с Гийомом. Со своим трепанированным поэтом. Едва