Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

сам, вероятно, богословом не является, так как боится умножения слов о невыразимом. Вероятно, именно такому созерцателю принадлежат слова, пренебрежительные по отношению к богословию – в том числе и к его современному плюрализму и даже полифонизму:

5

Анна говорит Кайафа говорит

Народ говорит и все говорят

Иудеи говорят христиане говорят

Говорят говорят говорят говорят

Мусульмане-басурмане и те говорят

– Сами с усами – везде говорят

Чем поганее сами тем и говорят

И первосвященники Анна и Кайафа, и все перечисленные далее и появившиеся исторически после Анна и Кайафы богословствуют, не веря в Христа. В их компанию, невзирая на кажущуюся неполиткорректность произносимых в строфе слов, голос произносящего их – голос иной и особый – легко и походя включает и многословных христиан: их многословие отвлекает от Распятия как Престола не меньше, чем многословие тех, кто «чем поганее сами, тем и говорят». Кроме прочего, здесь самопародийное обнажение приема, как у Мандельштама в «Бахе»498: разноголосица и многословие пародируют полифоничность самого стихотворения, у Мандельштама как его тему, а у Волохонского – как метод, подобный Достоевскому по Бахтину.

Итак, мы слышали уже три разных голоса, но их намного больше. Ведь мы же не коснулись еще даже самого голоса, повествующего об идентичности Распятия и Престола на иконе.

Для начала займемся словами, обозначающими Распятие в тексте стихотворения. Это виселица («виселица Божья»!) и глаголь – славянское слово, употребленное здесь в значении, отстраняющем Распятие от церковнославянского, собственно богослужебного контекста, а потому и остраняющем сам образ Распятия вплоть до полного шока у читателя: глаголь здесь не просто виселица, но виселица, на которой висит Бог: «На глаголи Духа един Глагол». То есть на виселице Духа – Слово Божие, уникальное (един Глагол значит единственный, по-славянски же).

Однако такое остранение достигается довольно сложным способом, описанным в семиотике: здесь отрывается означаемое от референта: в отличие от славяни – где слово «глаголь» не употребляется по отношению к распятию именно потому, что оно не идентично букве «г» по форме, у Волохонского это слово относится именно к Распятию, то есть к виселице крестообразной, на глаголь физически не похожей. По-славянски, в собственно церковном контексте Евангелия и литургического его созерцания, это слово было бы неприменимо, так как оно лишено референта: именно потому, что виселица Бога технически и исторически не имела форму глаголи. Однако разрыв между референтом и означаемым здесь только подчеркивает мощь образа: Распятие есть глаголь по функции виселицы (только Бога!), а не по форме и виду. На разрыве между означаемым и референтом построены многие тропы в поэзии. Так, глаза – звезды вызывают ассоциацию с подобием звезд, но не с реальными звездами на лице вместо глаз. В данном случае на том же разрыве построено остранение образа Распятия: когда мы понимаем, что Глаголь Духа – это Распятие, то отсутствие подобия между Крестом и буквой «Г» перестает нас занимать – а вернее, только еще больше подчеркивает сходство по функции этих предметов, столь разных по форме.

Все это здесь проанализировано, чтобы подчеркнуть не только – и даже не столько – несомненную оригинальность Волохонского как поэта, но и его ученость: глаголь в отношении к Распятию – это образ, осмысляющий некоторую фразу у Хлебникова, которого Анри знал доскональнейше. В стихотворении Хлебникова «Трущобы» (1910) описан олень с Распятием между рогами, увиденный намеревавшимся на него охотиться Евстафием Плакидой: «Олень, олень, зачем он тяжко / в рогах глагол(ь) любви несет…» Я поставила мягкий знак в скобки потому, что в изданиях Хлебникова мягкого знака нет, поэтому создается впечатление, что речь идет о Слове Любви, то есть о самом Христе, а не о Его виселице. Однако такая интерпретация спорна или по крайней мере не единственна в силу нескольких обстоятельств.

Во-первых, Хлебников часто писал в концах слов твердый и мягкий знаки очень похоже. А какой-то из них в словах с окончанием на согласный звук по старой орфографии (1910-го, например, года, то есть года написания «Трущоб») требовался в конце данного слова во всех случаях. Это значит, что неизвестно, имел ли он в виду глагол или глаголь. Если речь идет о глаголе как слове, то образ несколько избыточный, а потому и более слабый: Глагол Любви – и так понятно, что сам Бог-Слово – Любовь. То есть и без эпитета было бы ясно, о Ком речь. Но в рогах Оленя было именно Распятие, то есть оная виселица. Так что в качестве исследователя я всегда выдвигала гипотезу, что Хлебников имел в виду глаголь, то есть виселицу.

Во-вторых, абсолютно не важно, какие гипотезы выдвигала я, а важно, как Анри, знавший Хлебникова не хуже любого ученого (включая и В. Григорьева, и Роналда Вроона, например), справился с задачей интерпретации этого слова. Он справился с ней как поэт, а не как ученый, хотя был и ученым тоже. То есть он, властию ему данной как поэту, реализовал в своем собственном стихотворении обе возможные интерпретации слова у Хлебникова и драматизировал в собственном сюжете их взаимоотношения: «Божий Глагол – да Божья же и глаголь». Вторая половина этого предложения – рема, предицирование смысла первой, темы. Одно (глагол) другого (глаголи)499 не исключает, а скорее даже требует, по смыслу нашей веры: Бог-Слово неизбежно оказывается на виселице, но тем сама виселица становится Божьей, преображаясь из орудия пытки и казни – в орудие искупления, попрания смертью – смерти. Итак —

Распятие как Престол

Образ глаголи вступает в парадоксальные, но теснейшие отношения, в том числе и аллитерационные, с образом галгала как метонимией Престола Божия. Галгал (לגלג) по-еврейски значит колесо, и это именно тот основной инженерный элемент, из которого состоят херувимы, на коих сидит Бог у Йезекииля (см. подробное описание в первой главе Йезекииля). Словом «галгал» аллитерационная связь между глаголью, Глаголом и Голгофой закрепляется в смысловой и тематической. Именно слово «галгал» идентифицирует глаголь (виселицу) Бога-Слова (Глагола) как Престол. Но все эти слова связаны в один образ скороговоркой, рискующей превратиться на наших глазах в глоссолалию, но не превращающейся, а дифференцирующей между значениями слов внутри этой теснейшей аллитерации. Ср. в девятой строфе:

9

С обода Галгала моргает глаз

С глаголи на Голгофе Глагола глас

Для простоты обозначения аллитерационные соответствия я выделяю жирным шрифтом, а полное фонетическое совпадение произношения слов «глаз» и «глас» – курсивом500. В случаях, весьма частых, появления слова «глаголь»