Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

Н и к о л а й. Нет, я не шучу. Ступай к Анне и поглядись в зеркало.

Р э т и к. Не понимаю.

Н и к о л а й. Просьба у меня к тебе: приглядись повнимательнее к Иоахиму Рэтику.

И о а н н. Восхитительно!

С недоумевающим видом, словно бы обеспокоенный состоянием умственных способностей доктора, Рэтик идет в левый неф. Смотрится в зеркало. Кристина хохочет. Анна бездумно смотрит на него.

Г н а ф е й. Красоточка наша.

Рэтик возвращается.

Н и к о л а й (спокойно). Посмотрел?

Р э т и к. Да.

Н и к о л а й. Отлично. (Бьет его по лицу.)

Р э т и к. Учитель!

И о а н н. Вот так раз!

Н и к о л а й. Когда мне было шесть лет, дядюшка мой, замечательный… хотя и не во всем… человек, повел меня как-то вечером в Торуне на берег Вислы и велел приглядеться к ясному августовскому небу, почти сплошь усыпанному звездами. И вот я глядел, ничего еще не видя. А он вдруг отвесил мне пребольную оплеуху, сказав при этом: бью тебя, щенок, чтобы навсегда запомнил, как огромен и прекрасен небесный простор. И я запомнил. (Помолчав.) Тебя я, к сожалению, вынужден был ударить по иному поводу. Постыдному. Хотелось бы мне все же, чтоб ты раз навсегда запомнил, как выглядит Иоахим Рэтик в ту минуту, когда он ничтожный и жалкий трус. Погоди! Прежде чем уедешь не попрощавшись, что, как я вижу, ты намерен предпринять, перестань хоть на время обманывать… нет, не меня — это занятие в общем-то бесполезное, — но нашего общего друга: Иоахима Рэтика.

Р э т и к. Друга?!

Н и к о л а й. Привязался я к тебе, мальчуган.

Р э т и к. Еще бы! Оба ведь мы отличаемся и стойкостью и бесстрашием. Засвидетельствовать это могут епископ Иоанн и твоя экономка Анна. Или судьи вора Каспара.

Н и к о л а й. Я всего лишь смиренный слуга церкви.

Р э т и к. А я всего лишь лгунишка и трус.

Н и к о л а й. Я в самом деле привязался к тебе, Иоахим, но мы с тобой слишком далеко зашли, чтобы лгать, да к тому же самим себе. Будем говорить начистоту. Повторяй за мной. (Помолчав.) Господин учитель.

Рэтик молчит.

Н и к о л а й. Ты останешься здесь, больной и дряхлый… А я…

Рэтик молчит.

А я взял на себя обязательство, которое…

Р э т и к. Которое?..

Н и к о л а й. …которое может превысить границы моих научных возможностей. И интересов.

И о а н н. Это всего лишь гипотеза, Николай.

Н и к о л а й. Ибо можешь ли ты поручиться…

Рэтик молчит.

…что книга эта не окажется созданной из слишком воспламеняющегося материала… и что не воспламенится из нее костер, на коем воспылаем мы оба, господин учитель?

Р э т и к. Оба? Ты только в облике книги.

Н и к о л а й. А я, Рэтик, в своем собственном облике.

Р э т и к. А я, Рэтик, в своем собственном облике.

Н и к о л а й. Спасибо, Иоахим. Вот и объяснились мы с тобой — впрямую и без околичностей. И не будем ссылаться на кого-либо, третьего, даже если назовем его человечеством. Покамест только ты и я движемся вместе с Землею. Мне удалось доказать истину. Ты ее огласишь. Признайся: боишься?

Р э т и к. Боюсь.

Н и к о л а й. Ничего, Иоахим, это только способствует мужеству.

Р э т и к. Прости меня, учитель. Человеку свойственно…

Н и к о л а й (кричит). Все! Человеку все свойственно: и блевать и мыслить! И распинать на кресте и быть распятым!.. Но более всего ему свойственно стремление к истине. Жизнь быстротечна, притупляется ум, гнусная лень сковывает силы — познать слишком многое нам не дано. А я все же смог… успел познать свою истину! И не позволю!.. Не позволяю!.. Не смеешь установленные мною факты… собранные мною доказательства… не смеешь их фальсифицировать!

Р э т и к. Не смею.

Н и к о л а й. Не смеешь называть их допущениями, назовешь их фактами.

Р э т и к. Назову.

И о а н н. Остерегись, юноша!

Н и к о л а й. Не станешь остерегаться, хоть тебе и будет боязно.

Р э т и к. Не стану.

Н и к о л а й. Так заруби же себе на носу: в фолиантике этом, сотворенном из плесени и звездных путей, содержится истина. А поскольку стремление к ней свойственно человеку, ты должен ее отстаивать. Только так ты и в самом себе сохранишь человеческое — то хорошее, что свойственно человеку. Не стыдись бояться — стыдись лгать. Можешь даже спину гнуть при случае — не от моего только имени. Я уж и так предостаточно ее сгибал. Тебе об этом расскажут епископ, Анна, родные Каспара. А об остальном я сам тебе расскажу, ибо отлично понимаю необходимость позаботиться об участи этой книги. Да и о твоей сомнительной участи. Нет-нет, не сейчас. Прежде ты должен решить: намереваешься ли отстаивать истинность «обращений» или рекламировать эффектную гипотезу? От этого выбора и будет зависеть, увезешь ты отсюда рукопись или всего лишь приятные воспоминания. Сумеешь ответить честно?

И о а н н. Что за ребяческая наивность, Николай? Как только удалось тебе ее сохранить?

Н и к о л а й. Условия ставлю жестокие — знаю. Оправдывает меня одно: сознание собственного величия.

Г н а ф е й. Ваше преосвященство!

Свирепым жестом епископ приказывает ему молчать.

Н и к о л а й. Тебя я вполне понимаю. Времени у меня в обрез: дай бог, чтобы хватило на главное — окончить работу и дождаться авторского экземпляра. Дождусь, как думаешь? Книга толстенная, пухлая — вон сколько знаков, рисунков, чертежей. Нелегкая предстоит работка мастерам типографского искусства… продлится, наверно, долго, и дождусь ли ее окончания — не знаю… В самом деле не знаю. Я ведь врач. Суконщик Ян уже покинул нас, преподобному доктору Николаю тоже пора собираться в путь. Врач сообщает об этом астроному, и оба вполне понимают друг друга. Потому-то и не позволю я себе ничего, кроме главного. Ни вспоминать песни царя Соломона, ни беседовать с друзьями, ни давать наставления бедным, невежественным людишкам, ни переписываться с учеными. На все это и на многое другое, что свойственно человеку, нет уже времени. Моя… моя близкая приятельница Анна вот-вот уедет неведомо куда, а у меня нет времени, чтобы велеть ей остаться. Ибо, останься она, я должен буду отдать ей и себе часть времени, предназначенного для математики. А его у меня не так уж много. Понимаешь?

А н н а. Не хочу понимать!

Н и к о л а й. Попробуй! (Помолчав.) Ничего не поделаешь! А у тебя оно в избытке. Вся жизнь перед тобой. Здесь, при мне, ты ее, собственно, только и начинаешь. И вот я… твой отец, брат и учитель… взваливаю на тебя весь кошмар собственной жизни, все бремя своих тайн и стремлений. Сам я умою руки и удалюсь — что со мной могут сделать? Разве что могилу затопчут и заплюют. А что станется с этим бедным мальчуганом на путях и перепутьях Европы? Где и перед кем будет он держать ответ за мою дерзость? Прости меня! Никакой ты не трус, просто-напросто мальчик. Это я обучил тебя не только