Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

Р э т и к. Ничего… существенного.

Н и к о л а й. Сдается тебе, что ты уверен?

Р э т и к. По всей вероятности.

Н и к о л а й. А мне хотелось бы знать. Покажи, пожалуйста.

Р э т и к. С удовольствием. Только… (Ищет письмо, явно без намерения найти его.) Только… не знаю, где оно. Боюсь, что…

Н и к о л а й. Не бойся. Я знаю: оно при тебе, и ты прячешь его от меня. Дай это письмо.

Р э т и к. Я сам намеревался показать его тебе, учитель. Ты опередил меня…

Н и к о л а й. Та-та-та-та-та, мой милый! Вижу твои глаза. Ты похож на собачонку, преступившую хозяйский запрет и стянувшую кусок колбасы. Скрываешь от меня ведомое мне и, что хуже всего, делаешь это весьма неумело. Трусишка и лгун! Завидное сочетание — нечего сказать!

Р э т и к. Я не трусишка!

Н и к о л а й. Еще раз солгал! (Помолчав.) Не исключена возможность, что страх твой целиком и полностью оправдан. Но если суждено нам расстаться друзьями… или хотя бы знакомыми… ты должен совладать с ним. По крайней мере до конца книги шестой.

И о а н н. А что потом, Николай?

Н и к о л а й. Потом попрощаемся. А до тех пор не смей ни судить, ни сомневаться. Сдается ему, видите ли! Сдаваться тоже следует умеючи и вовремя.

Р э т и к. Сам говорил: нужно быть осмотрительным.

Н и к о л а й (засмеявшись). Конечно, нужно! Надобно! Необходимо! (И снова — резко.) Но где и когда?! Имеешь дело с судьей, с епископом, с королевским послом или просто с ослом — нужно! Перед святейшим трибуналом, на дне ямы, у позорного столба — нужно! Милости прошу: изворачивайся, лги, ползай на брюхе! Но заниматься этим на диаметре GAI или на прямой вдоль направления диоптры — нечего!

Р э т и к. Сам говорил: есть люди, которые с помощью святого писания…

Н и к о л а й. Писание на Земле написано, а Земля уже не центр мироздания.

И о а н н (оторвавшись от письма). Что он сказал?

Сестра Беата шепотом повторяет.

Н и к о л а й. Где письмо? (Кричит.) Слышишь? Письмо где, спрашиваю?!

Рэтик дает ему письмо.

И о а н н. Протоколировать не надо, сестра.

Входит  К р и с т и н а. Приближается к принарядившейся и похорошевшей Анне.

К р и с т и н а. Утром удар был. Потерял сознание.

А н н а. Слышала уже.

К р и с т и н а. В обед кровь пошла горлом.

А н н а. Так.

К р и с т и н а. Час назад снова. Умер полчаса назад. Все.

А н н а (встает). Спасибо. Пойду к нему.

К р и с т и н а. Декольте не маловато?

А н н а. Для похорон в самый раз.

Н и к о л а й (с письмом в руках). Как бы там, однако, ни было, провоцировать гнев противника не стоит. (Рэтику.) И ты так считаешь?

А н н а (входит). Мне нужно сказать…

Н и к о л а й (неохотно). Слушаю.

А н н а. Суконщик…

Н и к о л а й. Так, значит… Умер. Да?

А н н а. Утром удар был, в обед кровь пошла горлом, час назад — еще раз. Умер полчаса назад. Все.

Н и к о л а й (рассеянно). Кровь, говоришь, горлом пошла? А я думал, протянет до воскресенья. Что делать! Теперь уж это не моя забота. До поры до времени… Не мешай нам, Анна.

А н н а. Прощенья прошу. (Возвращается к себе.)

Н и к о л а й. Анна!

А н н а. Да?

Н и к о л а й. Я очень занят и… времени у меня, как видишь, мало. Постарайся, пожалуйста, никого не впускать.

А н н а. Никого не впускать.

Н и к о л а й. Спасибо, моя милая. (Читает письмо.)

К р и с т и н а. Как зовут тебя, он еще хоть помнит, моя милая?

А н н а. Помнит. Обо всем помнит. Ума палата — наперед все продумал. Тебя погостить позвал — зачем? Чтоб мне уезжать было полегче. Чтоб было ему сподручней выгнать меня. Выбери себе там простыни. Уступлю — так уж и быть.

К р и с т и н а. Хорошо, тетя! (Начинает радостно рыться в вещах Анны, которая взирает на это с безразличием.)

Н и к о л а й (смеется). Так что же в этом письме, Иоахим?

И о а н н (отложив свое письмо). А в моем письме что… сестра Беата? Опостылевшие старые сплетни. Бедная королева Елизавета! С самого начала все пошло кувырком. Внезапно умирает епископ, который должен был их венчать. Приглашают другого — умирает и он. Меня приглашают — король с Елизаветой наконец-то обвенчаны, но я заболел. Королева-мать, очаровательная госпожа Бона, не позволяет молодым спать вместе. Скандал, связанный с выплатой приданого, длится месяцами. Поразительное дело: едва приданое выплачено, Елизавета умирает. Понимаешь, сестра?

Б е а т а. Понимаю, ваше преосвященство.

И о а н н. Не иначе как влияние итальянского Ренессанса. Даже отдельная кухня не помогла. А приданое — триста тысяч гульденов — осталось в новой отчизне. Теперь другая беда — влюбился наш король во вдову воеводы из Троцка Барбару Радзивилл. Как бы до мезальянса дело не дошло. (Доверительно.) Так влюбился Сигизмундик, что забросил даже любимую забаву — переодевание в женское платье. Вот какие дела, дочка.

Б е а т а. Какие, ваше преосвященство?

И о а н н. Государственные.

Н и к о л а й (отложив письмо). Извини, Иоахим. Письмо было адресовано тебе, имело конфиденциальный характер, так что ты был полностью вправе не давать его мне. Письмо умно и учтиво, хотя есть в нем и некоторые… как бы это сказать?.. Мелочи, конечно, но неприятные. И все же нельзя не признать, что автор… (Ждет.)

Р э т и к (дает себя спровоцировать). Кое в чем прав.

Н и к о л а й. Продолжай. В чем именно?

Р э т и к. Пожалуйста. (Читает.) «Следует избегать категоричности. Противников немало, и силу они представляют грозную. Не мешало бы в связи с этим явственно подчеркнуть, что речь идет не об очевидных истинах и не об установленных фактах, но всего лишь о допущениях, гипотезах». (Отложив письмо.) Рекомендация, не лишенная смысла.

Н и к о л а й. Сдается тебе так, или ты уверен?

Р э т и к (засмеявшись). Сдается мне, что уверен.

Н и к о л а й. Переубедил он, значит, тебя?

Р э т и к. Не он.

Н и к о л а й. Кто же?

Р э т и к. Смрад человеческих шкварок.

Н и к о л а й. Я спросил: кто?

Р э т и к. Кто же иной, как не ты, учитель!

Н и к о л а й. Напомни: чем я тебя переубедил?

Р э т и к. Надменностью.

И о а н н (разразился смехом). До чего же смекалистый малый!

Р э т и к. На твоих глазах милосердный господь отшвырнул наш смешной шарик из центра мироздания, и глаза твои выдержали это зрелище. Ты все понял и объяснил, все знаешь. Я знаю благодаря тебе. Знаю, что ты знаешь. Но остальные? Завшивленные, мерзостные, невежественные, прокаженные? Все эти глупцы и отступники, лгуны и пройдохи, невежды и полуслепцы? Зачем же сразу взваливать на людей столь тяжкое бремя? Зачем отбирать у тех, кто попроще, все небо? И зачем тем более стегать в полную силу?

Н и к о л а й. Полагаешь, что достаточно будет пока отобрать полнеба и стегнуть вполсилы?

Р э т и к (рассмеявшись). Убежден, что и в том, и в другом случае даже половины слишком много.

Н и к о л а й. Сколько же? Одна пятая? Одна пятнадцатая?

Р э т и к. Шутки надо мной шутишь, учитель?

Н и к о л а й. Ничуть.

Р э т и к. Шутишь. И ты и я знаем, что полная правда — полностью и отскочит от тупых мозгов. Другое дело — частичка ее… или пусть даже вся она… но только чтоб не голая была правда, а приодетая, подгримированная, под видом