Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

И о а н н. Вульгарно! Впрочем, не без изюминки. (И вдруг — сурово.) Промашку дать не боишься, а, писака?

Г н а ф е й. Не боюсь, ваше преосвященство, — риска никакого.

И о а н н. Как так?

Н и к о л а й (убирает руку). Принеси вина.

А н н а. Нельзя тебе…

Н и к о л а й. Принеси.

А н н а  выходит. Рэтик хотел было что-то сказать, но доктор Николай останавливает его жестом.

Хочу послушать.

И о а н н. Объяснись, Гнафейка.

Г н а ф е й. Если нет промашки — стало быть, промашки нет. Ибо по мере возможности позабавлю своими шутками публику, а своей «вульгарностью не без изюминки» — ваше преосвященство. Услышу и жирный хохот и деликатный смешок; каноники будут хрюкать, девицы попискивать, мужики хлопать себя по ляжкам… а что может доставить большую радость тому, кто сочиняет для театра?

И о а н н. А ежели…

Г н а ф е й. А ежели промашку допустил — тем более не допустил промашки. Ибо суждено мне в этом случае рядышком с почтеннейшим доктором прошмыгнуть в Историю. И хоть запечатлеет она меня в образе унизительно глупом, но все же запечатлеет. И никому уже не выдворить меня из памяти потомства, что меня вполне устраивает, ибо ничто не может доставить большую радость тому, кто сочиняет для человечества.

И о а н н (смеется). Садись! Прекрасно!

Г н а ф е й. В третьем действии снабдим Старикашку пухленькой экономочкой. Вращаться она будет по особой орбите — постельной…

И о а н н (угрожающе). Если тебе и вправду так уж не мил костерик — даже пробовать не смей. Дело это тонкое — сам улажу.

Г н а ф е й (в превеликом страхе). Слушаю, ваше преосвященство.

А н н а  приносит вино. Хочет уйти.

Н и к о л а й (Анне). Останься. (Рэтику.) О чем у нас шла речь?

Р э т и к. О трусости. Твоей трусости, учитель.

А н н а. Это еще что такое?

Н и к о л а й (с усмешкой). Что это такое, он и сам не знает. (Рэтику.) Ты ведь математик. Вырази проблему в числах.

Р э т и к. Нуль, помноженный на бесконечность, дает нуль.

Н и к о л а й (зашелся смехом). Браво!

И о а н н (словно эхо). Браво!

Н и к о л а й. Что за акустика! И что за бесстыдство! — слыханное ли дело, чтобы гость так грубил хозяину, Вьюноша — Старикашке! (Резко.) Наглец ты!

Р э т и к. Я верю тебе, учитель.

Н и к о л а й. В вере он мне изъясняется! Ишь ты Фауст какой нашелся! Молокосос, дурак! Да что я, святой, чтоб на слово мне верить! Моя цель — доказать! И в основном она достигнута. А с верою своей ступай на ярмарку всучивать там простофилям то, что носорог носит между ног. (Успокаиваясь.) Для математика как в пословице: счет да мера всякому делу вера. А дело у него одно: доказывать. Доказывать, чтобы знать. (Помолчав.) Можешь собираться. Возвращайся, откуда приехал.

Р э т и к. Нет!

Н и к о л а й. Не кричи. Слишком ты молод, слишком наивен и честолюбив для всей этой затеи. (Засмеявшись.) Напомнил ты мне двух студентов из Краковского университета. Знаю я их понаслышке — познакомиться лично охоты не было. Оба чересчур уж уверовали, будто наука все превзошла и разум на все способен. Одного из них звали доктор Фауст, другого — пан Твардовский; соблазнил обоих один и тот же бес: писательский дилетантизм. Так что возвращайся-ка, мой милый, подобру-поздорову: достанет с тебя твоей математики.

И о а н н. А о теологии ни слова, каноник?

Р э т и к. Ты несправедлив, учитель. Ведь я с того и начал, что сказал: знаю.

Н и к о л а й. Да?.. Да-да… (Короткая пауза.) Память!.. Устал я очень.

Р э т и к (с подчеркнутой торжественностью, преклонив колено). Я прощаю тебя.

Н и к о л а й. К чему это паясничанье?

Р э т и к (к нему уже полностью вернулась уверенность в себе). Значит, мне собираться и уезжать?

Н и к о л а й. Да.

И о а н н. Слышала, сестра?

Р э т и к (кричит). Почему?

Н и к о л а й. Тише, голова у меня болит. (Помолчав.) Надоели вы все канонику — вот почему. Поначалу еще хоть смешно было. Теперь только противно. Буду и дальше, пока сумею, вычислять обороты звезд. Уж в них-то ни фальши, ни низости. А оставлю что?.. Тебе даже, быть может? Расчеты движения планет. Только без доказательств, без выводов, без вытекающих из них истин. (Рассмеявшись.) Пригодятся для определения дат церковных праздников.

Р э т и к. Куда как важно!

Н и к о л а й. А прочее ни к чему. Останемся при цифрах.

Р э т и к. Пусть лучше цифры останутся при нас. А человек должен сам располагать собою. Должен знать, какое место он занимает в мире. Даже если занимает в нем пустое место. Сам ведь говоришь: на доказательства полжизни извел. Вдоволь хлебнул и насмешек и свинства. Поздно уже идти на попятный.

А н н а. Так-то ты почитаешь его, щенок бесстыжий?! А еще на колени бухнул! Проваливай отсюда — пусть твой Лютер или твоя мутер любуются тобой! И отвяжитесь вы все от него — болен он.

Р э т и к (доктору Николаю). Нет у тебя права держать при себе то, что ты знаешь!

Н и к о л а й. Жизнь быстротечна… (усмехнулся) познать слишком многое нам не дано.

Р э т и к. То, что познал ты, важнее всех царств земных.

Н и к о л а й (рассмеялся). Еще бы не важнее! Император и вор в масштабе вселенной одно и то же.

И о а н н. Тише, Николай… (Конфиденциально предостерегает его.) Беата… Плотовский…

Н и к о л а й. В пределах своей епархии, да и всех царств земных, мучает меня главным образом моя старость. Что же до сил, кои ими движут и служат причиной их расцвета и упадка, то они для меня ясны. Спросят — отвечу. К примеру: упадок царств земных бывает, на мой взгляд, обусловлен четырьмя основными причинами. А именно: внутренними конфликтами, избыточной смертностью среди работающих, неплодородием либо запущенностью земельных угодий, обесцениванием платежных средств. По мелочам я не стану отмалчиваться. И в лекарской помощи никому не откажу — хоть при нынешнем состоянии медицины легче потрафить гробовщику, чем пациенту. Служу, управляю, администрирую, веду учет волам, людскому поголовью. Явился на свет — живу. (Вспылив.) Но уж фолиантик этот, из плесени, свиного кала и звездных путей сотворенный, оставьте мне, он мой! Что доказано мною — знаю. Но кому доказывать?! И ради чего?! Тех, кто попроще, лишу неба. Кто познатнее — стегну лишний разок. «Как! Солнце недвижно?!» — возопит какой-нибудь новый Лактанций. «А ну-ка, проверим, — всполошатся другие Лактанций, — возгорится костерик на нем или нет. Ежели возгорится — стало быть, движется солнце!» Народ зарукоплещет, беспорядки будут предотвращены. Плеяды мои снова учуют смрад человеческих шкварок, и только два людских занятия все так же будут процветать, несмотря на весомость открытия: блуд и суд. Все так же, подставляя загривок под топор, будут угождать Каспары восхищенным толпам, — а что до науки, то возможности ее станут шире. Глядишь — и удастся соорудить костерик миллионов на пять и пушечку миллионов на пятьдесят. Перед тем как зажечь фитиль, обязательно крикнем: да здравствует человечество! Третье склонение: humanitas, vanitas… vanitas vanitatum, суета сует, сиречь тлен. Тлен в мантии императора, тлен в кафтане вора, тлен в храме, тлен в башне, тлен в тюрьме!

Р э т и к. Неправда!

Н и к о л а й