Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

И о а н н. Как он, однако, мнит о себе!

Г н а ф е й. Ах ты, гриб поганый! Ну ничего — растопчу еще я тебя!

Н и к о л а й. И вот тщусь в поисках доказательств. Тридцать шесть лет. Вопрос себе задаю: а если?.. Оставил торные дороги, стал провинциальным чиновником. И — чего уж тут скрывать — боялся. Италию вблизи видел. Шум, многолюдство, великолепие. И смерть на каждом шагу. Где еще подают такие вина и такие отравы в вине?! О науках и искусствах я уж не говорю. Юношей я был скромным — вернулся в провинцию. И не так уж поразила меня весть о том, что по приказу очаровательного принца Альфонса один мой хороший дружок, помешанный на исследовании кровообращения у животных, был в восемнадцать лет сожжен на костре. Искал доказательств — ему и доказали. Что поделаешь, Иоахим, — страх перед костром свойствен человеку. Но над рекою Вислой святое пламя — зрелище не частое, и ни научные, ни художественные круги его еще не изведали. Если не считать пожаров метеорологического происхождения или военного — на отсутствие которых ввиду близкого соседства бывших крестоносцев жаловаться трудно, — климат здесь вполне сносный. Попрохладнее, поздоровее.

Б е а т а (истерически). Ваше преосвященство!

И о а н н (резко). Тихо!

Н и к о л а й. Доказать! Но что и кому? Главное — что? (Помолчав.) Заметь себе, Иоахим: в покое и безопасности влачили мы, смертные, свое земное существование. Под всевидящим оком творца. Господь во благости своей не только сотворил нас по образу и подобию своему, но и место для жилья нам выбрал поспокойнее — в самом центре мироздания. Опоясав его притом девятью сферами на манер фортов и стен крепостных, оберегающих установленный порядок и бодрость духа нашего. Он охранил нас от страха перед бесконечностью… бесконечностью не своей, а вселенной. Жалкие и смертные, завшивленные и прокаженные, слепые в день рождения и в день кончины — прах, персть и тлен. Но зато — подумать только! — в самом центре небес. В таком местечке можно даже себе позволить быть прахом, перстью и тленом. А?

Г н а ф е й (в ярости). Прокаженные?! Вздумалось свинье кулинарией заняться! Знай сверчок свой шесток — о себе говори!

И о а н н. Брат каноника, дорогая сестра, был и впрямь прокаженным и даже позволял себе шантажировать членов капитула в случае задержания жалованья. (Смеется.) Выплачивали ему, конечно, — лишь бы не являлся на их сходбища.

Н и к о л а й. Не исключена и такая малоприятная возможность, что доказательства мои обернутся своего рода бедствиями. Математике это понятие чуждо. Но математика применяется в разных целях. Для исчисления баллистической кривой, например, для расчета прочности орудийного ствола или еще для чего-нибудь в этом роде.

Р э т и к. Учитель!

И о а н н. Не мешай ему!

Н и к о л а й. Непокорных ангелов, если не изменяет мне память, господь низверг в бездну. Я не проявлял непокорства. Занимался только тем, что наблюдал за явлениями, от меня не зависящими. И, однако, понес кару. Ты говорил: Земля ждет. (Рассмеявшись.) Да что ты знаешь обо всей Земле? Я был первым, кто «низвергся в бездну». На моих глазах милосердный господь наподдал нашему смешному шарику в зад и отбросил его из центра мироздания к самой что ни на есть околице вселенной. Так что же представляет собой Земля? И что представляет собой человек, если Земля есть то, что она собой представляет?

И о а н н. Записать, Беата!

Н и к о л а й. Человечество, ты полагаешь, ждет?

Р э т и к. Мне нечего сказать.

Н и к о л а й. Лжешь!

Р э т и к (помолчав). Мой учитель — трус.

Н и к о л а й. Эта возможность тоже не исключена. Не столь страшит меня брань невежд, сколь собственное невежество. Болван! Как избежать ошибок — и сопряженного с ним позора, — если всего тридцать пять лет было дано мне, чтобы найти доказательства тех движений, которые твое «человечество» не научилось еще рассчитывать?!

Р э т и к. Жаль!

Н и к о л а й. Так как: снизойдешь к смиренным оправданиям скромного ученого из провинции?

Р э т и к. Нет!

Н и к о л а й. Уйди отсюда!

Р э т и к. Не уйду!

А н н а (завидев у входа двух женщин, Кристине). Не пускай их!

Но ни переполох Анны, ни протесты Кристины не помешали женщинам ворваться на сцену. Это  ж е н а  и  м а т ь  вора Каспара.

Сейчас нельзя! Попозже!

М а т ь. Когда?

Ж е н а. Когда попозже?!

А н н а. Он просил передать, что…

Н и к о л а й (выходит навстречу женщинам). Ничего не могу для вас сделать.

Ж е н а. А выслушать?

Н и к о л а й. Прошу. (Пригласив их жестом следовать за ним, идет к среднему нефу.)

И о а н н. Это кто такие, сестра Беата?

Б е а т а. Согласно донесению Плотовского, мать и жена вора-святотатца Каспара, осужденного на четырехкратное клеймение, отсекновение рук, а также обезглавливание с помощью меча.

И о а н н (прыснув). Восхитительно.

Увидев входящих с доктором Николаем женщин, за которыми следуют Анна и Кристина, Рэтик хочет удалиться.

Н и к о л а й. Останься, пожалуйста. Мы еще не кончили. (Женщинам.) Слушаю.

М а т ь. Преподобный отец!

Ж е н а. Не вой!

М а т ь. Пощады просим, господин доктор! Смилуйся, ваше преподобие, сжалься!

Н и к о л а й. Только бог может теперь смилостивиться над ним.

М а т ь. А ты бы ему помог, ваше преподобие!

Н и к о л а й. Я? Богу? (Резко.) Его судили, был приговор. Закона мне не изменить.

М а т ь. Разбойник на кресте получил прощение.

Н и к о л а й. На кресте.

М а т ь. Преподобный господин доктор!

Н и к о л а й. Доказательства того, что сын твой, а твой муж повинен в четырехкратном воровстве, в том числе одном святотатственном, зиждились на ваших собственных признаниях. Вы сами преподнесли им основания для приговора.

М а т ь. Знал бы ты, доктор преподобный, как меня допрашивали! Ноженьки веревкой — и к колесу, а рученьки под винт, и давай его закручивать. Глянь, как поработал милостивец наш палач! (Разматывает тряпки, обнажая искалеченную ладонь.) Вон как поразговаривали со мной, прежде чем я заговорила.

Ж е н а. Не ори! Спрячь руку!

А н н а. Идите отсюда, женщины.

Н и к о л а й (резко). Я не просил о помощи. (Жене.) Он что ж — невиновен?

М а т ь. Отец преподобный, у меня и свидетель есть! Предстало мне нынче ночью сияние, восторг обуял, и голос — беленький такой и мягкий, словно из пуха гусиного, — поведал: не сделают с ним ничего, потому как нет на нем той вины, что они говорят. А я ему тогда; не сделают, значит? А он мне: не сделают, верно тебе говорю! А я ему снова: верно не сделают? Тут уж он осерчал: сказано тебе, глупая баба, не сделают — значит, не сделают! И во гневе своем ангельском хрясь меня пониже спины и наказал идти к господину доктору, пусть, мол, докажет в суде, что не виноват мой Каспар.

Р э т и к. Пусть докажет?

Н и к о л а й (жене, резко). Я тебя спрашивал: муж невиновен?

М а т ь. Лучшим котельщиком был во всем околотке!

Н и к о л а й (повысив голос). Отвечай!

М а т ь. Господи Иисусе!

Ж е н а. Заткнись! Криком делу не поможешь. (Доктору Николаю.) Чего же говорить? Виноват, конечно.

Н и к о л а й. Золотой кубок у Бартоломея?

Ж е н а. Украл.

Н и к о л а й. Штуку голландского сукна из лавки