Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

А н н а. Дом не мой.

К р и с т и н а. Чей же?

А н н а. Его.

К р и с т и н а. До чего ж вы оба противны! Думать о вас не хочу, смотреть на вас тошно! Ты ж еще баба в соку: лицо и все остальное. На тебя парни заглядываются. К венцу, думают, поздновато, а остальное в самый раз.

И о а н н. То-то и оно, дорогая сестра, то-то и оно, Николай.

К р и с т и н а. Трубач мой и тот — так на тебя вылупился… Пусть только попробует еще раз: повыбью ему глазища его собственной трубой!

А н н а (смеется). Дурочка ты!

К р и с т и н а. Дурочка?! Все мы в этом доме дураки! Один он умный. Всепослушнейший! Наш достопочтенный мудрец! Посмотрел бы он, как его комедианты на ярмарках показывают — животики надорвешь. Ты ему вот уж пятнадцать лет мусор из-под ног выметаешь, а он по одному только слову жирного пьянчуги всепослушнейше гонит тебя из дому.

А н н а. Не выгнал ведь.

К р и с т и н а. Да не защищай хоть ты его! Где твоя бабья гордость? Уж если…

А н н а (бьет ее по лицу). Получила?

К р и с т и н а. Получила! А ты?..

А н н а. Девятнадцать лет тебе, и не головой ты думаешь, а брюхом. А как надует его тебе твой трубач детворою, заквохчешь — саму себя забудешь, — и уж по гроб жизни достанет тебе счастья: то ты со своим трубачом-усачом, то у тебя в пеленках что-то пискнуло, то стряпню пожирнее, то поострее. Знаю. Сама хотела быть квочкой. А вот… Мусор ему из-под ног выметаю — шестнадцать лет и четыре месяца уже. И никто у меня этого не отнимет — даже в пекле. Побожиться готова: скорее он звезды свои позабудет, чем мой мусор. И еще я знаю: коли гонят с глаз долой — это иногда тоже чего-нибудь да стоит. Было бы с  ч ь и х  глаз!

К р и с т и н а. Врешь!

Анна замахивается на нее. Кристина отбегает.

Оттого и бить хочешь, что врешь!

А н н а. Ты-то почем знаешь?

К р и с т и н а. Брюхом думаю. (Кричит.) Да уйди ты от него первая. То-то ему будет приятная неожиданность. Рот небось разинет от удивления. Упреди его — чего ждать, пока сам он достойно и благочинно предастся усладе самопожертвования. Ведь ихнего брата хлебом не корми — дай только пострадать за бабий счет. Тем более когда не на все уже хватает силенок и можно прослыть мучеником на даровщинку.

А н н а. Захотелось с другой стороны?

К р и с т и н а. Ничего мне не захотелось.

Обе молчат.

И о а н н. Сестра Беата! Мы позабыли о сегодняшней почте.

Б е а т а. Да, ваше преосвященство.

И о а н н (с радостью). Вот это? Что за письмо?

Б е а т а. Его преосвященство архиепископ Лундский пишет вашему преосвященству из Испании.

И о а н н. Ну что же ты — читай!

Б е а т а. «Сообщают, что император…»

И о а н н. Дальше.

Б е а т а. «…Герцог Альба прислал…»

И о а н н. Плевать мне на старого шептуна! Дальше!

Б е а т а. «…В субботу наведался к твоей…»

И о а н н. Ну? Ну?

Б е а т а. «…к твоей скромнейшей из скромных — госпоже Изоре. По испанскому обычаю, облобызал ее ручки, по римскому — ножки… et caetera. Но не только ручки и ножки облобызал я у Изоры и у прелестной дочурки твоей Иоанны…»

И о а н н. Доченька!

Б е а т а. «…но и поцеловал обеих, по христианскому обычаю, в уста. Затем мы все втроем наслаждались… угадай чем? Толедским вином!»

И о а н н (смеется). Ах, старый греховодник! (И вдруг — со злобой.) Ты и представить себе не в состоянии, сестра, чем угрожала мне эта «скромнейшая», если не пришлю ей денег.

Б е а т а. Не в состоянии, ваше преосвященство!

И о а н н. Грозилась, что мое дитя, дщерь мою, мою дочурку отдаст сводницам! На растление!

Б е а т а. Растление?

И о а н н. Да-да! Разумеется, это был всего лишь шантаж. Примитивный, хотя и действенный. Но… пусть бы только попробовала! Нашлись бы еще и в Мадриде и в Толедо скромные, расторопные людишки, которые и за четверть посланной суммы могли бы поудержать скромнейшую от чего бы то ни было. (Расчувствовавшись.) Ах, моя Изора, pulchra e preciosa. Что творит с нами время! Помнишь, я писал:

Уж вянут мои силы.

И волос побелел…

Б е а т а. Да, ваше преосвященство.

И о а н н. Идиотка! (Рэтику.) Что это ты там снова разыскал?

Р э т и к (глядя на доктора Николая). То, что древние объяснить хотели, исходя из недвижности Земли, мы, исходя из ее движения, объясним?

Н и к о л а й. Обстоятельнее и проще.

Г н а ф е й (расхохотался). Что коза снесла яйцо! И что дождь реку зажег! Чуешь, дичь, галиматья и паки и паки враки! (Злобно.) Ты, провинциальный попик, чиновничек, фельдшеришка! В этой дыре, у местных мужланов и баранов, ты еще можешь сойти за «мужа великой учености». Только не у меня! Торчишь на башне, глазеешь в небо, а людей воистину культурных не удостаиваешь даже ответным кивком. Погляди-ка сюда! Вот ты у меня где — на кончике этого пера, как жаба в журавлином клюве. Показать тебя всему свету, а?

И о а н н. Тише там!

Г н а ф е й (смиренно). Ваше преосвященство!

И о а н н. Чего тебе?

Г н а ф е й. Смиреннейшая просьба. Был в свое время ввергнут святой церковью в дельфтскую темницу. Осознал свои грехи и заблуждения. Отбыл покаяние: на голове клобук пламенеющий, руки в тугой крест скручены. Уразумел, угомонился. Перестал писать о развлечениях святого отца, об исповедниках в женских обителях. И все же кто-то кому-то когда-то что-то напомнил — и на́ тебе: еще два года гнил за решеткой в Гааге — на хлебе одном да на браге.

И о а н н. Брага хоть была ничего?

Г н а ф е й. Вроде псиной мочи!

И о а н н (хохотнув). Сравнивать доводилось?

Г н а ф е й (его все больше душит злоба). В Брюсселе обжарил губы на костерке. А в Гааге? Волосы уже стали курчавиться от огня! Присмирел, унялся — выше каноника пером не зарюсь. Но уж хоть на каноника-то дайте соизволенье! Мой талант — в смехе, ваше преосвященство! Что же мне с ним делать? В землю зарыть? За чьим овином? (Показывая на доктора Николая.) Этот заслужил! Как никто другой заслужил! Гордынею и невежеством, гордынею и сумасбродством! Гордынею и развратом!

И о а н н (кричит). Тише!

Г н а ф е й (про себя). Боже, куда я попал! К неучам и попам. Что за гнусная звезда привела меня в этот край?! Для чего я родился поэтом? Чтобы здесь, над вонючей Вислой, обучать сопливых недорослей сложению и вычитанию?.. Ведь вместо умножения их учат размножению: шлюх тут хватает… Амстердам, Брюссель, Гаага… ах, когда же узрю тебя вновь, о Фландрия?! Подохну тут — либо со скуки, либо со страху! (Повысив голос.) Так как же? Даже над этим старым болваном не дозволено мне смеяться?

И о а н н. Дозволено, дозволено. Лишь бы не слишком громко.

Г н а ф е й. О, благодарю, ваше преосвященство. Нет в мире края прекрасней, чем Вармия, и никто не сравнится в милосердии и гуманности с епископом Вармийским Иоанном Четвертым!

И о а н н (смеется). Громче.

Г н а ф е й (во