Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

Пусть они даже безмолвны и не принимают непосредственного участия в действии, — все равно, пребывая на сцене, они его свидетели, чем и определяется в каждый данный момент их отношение к происходящему. И последнее замечание: хоть общий вид сцены и должен напоминать полотна раннего Ренессанса с их множественностью планов, фигур и предметов, не следует применять отвратительной техники так называемых «живых картин».

К началу спектакля местонахождение персонажей следующее:

На хорах — е п и с к о п  И о а н н  и  с е с т р а  Б е а т а. В правом нефе  И о а х и м  Р э т и к  читает рукопись «De revolutionibus». В левом нефе — К р и с т и н а. На амвоне — Г н а ф е й. В главном нефе — А н н а. Она ожидает доктора Николая, и на ней сосредоточено внимание всех присутствующих, кроме Рэтика.

Из глубины появляется  д о к т о р  Н и к о л а й. Вид у него усталый.

А н н а. Умер?

Н и к о л а й. Жив.

А н н а. Долго еще протянет?

Н и к о л а й. Для нее (показывает на Кристину) «долго» — это пятьдесят лет. Для него…

А н н а. Пять дней?

Н и к о л а й. Не исключена и такая возможность.

А н н а. Утомился ты.

Н и к о л а й. Просидел у него от часу ночи до двух дня. Оба мы считали каждый уходящий час. Сколько раз били куранты на башне, столько раз он и плакал. Половинчато, правда, — левой стороной лица. Правой уж не сумеет. Суконщик Ян моложе меня на семь лет, два месяца и четырнадцать дней. Но как-то меня не утешает, что у него — последняя стадия болезни, у меня — начальная… Комнатенка вонючая, потолок закоптел от свечей, а на постели — он, герой события. С ним два монаха, три дочки и сын — немой. У младшей внучки понос: гадит пеленки и хнычет — почаще даже, чем пациент. А он и жалок и мерзок. Что делает Иоахим?

А н н а. Все читает.

И о а н н. Чем же это он так зачитался?

А н н а. Держит себя ровно пьяный. Говорил сам с собою, кричал, раз даже плакал.

Р э т и к (не отрываясь от рукописи, деловым тоном). Два раза.

Н и к о л а й. Везет мне сегодня на плакс.

А н н а (чуть помедлив). Мать и жена Каспара спрашивали тебя.

Н и к о л а й. Что им надо?

А н н а. Надо.

Н и к о л а й (раздраженно). Ничего не могу сделать для них. (Помолчав.) Он что же — со вчерашнего дня читает?

А н н а. Я всю ночь просыпалась — тебя ждала. И, как ни взгляну, — у него свет.

Н и к о л а й. Разотри мне руку.

А н н а. Ох, как ты измучился.

Н и к о л а й. Меньше, чем мой пациент. Пока не рассвело, он еще кое-как крепился. А на рассвете его соборовали, и вот с тех пор он все порывался меня о чем-то спросить. Но как ни пыжился, как ни напрягался, разобрать можно было только начало: «А если?..» А затем сплошная невнятица, бульканье какое-то: брлымб… грлымб… Сын его — немой — слушал так, будто все понимает. А самого больного это бульканье привело еще в больший ужас, чем гробовщик, пришедший за заказом.

А н н а. Он видел его?

Н и к о л а й. Все на дверь озирались. Иноки предвкушают милостыньку, родичи — поживу, именуемую наследством, а он ждет неведомого. (Отдергивает руку.) Хватит, уже лучше.

А н н а. Почему — «неведомого»? Человек он был хороший. Куда, думаешь, отправится?

Н и к о л а й. Не интересовался. (Помолчав.) Лекарю не стоит заживаться. Глупо: примешь человека у матери и сам же отдашь его гробовщику. Столь же нелепо и когда болезнь пациента — твоя болезнь. Круг замыкается… И душит. Ломит виски, застилает глаза, цепенеют конечности, жаркие приливы крови к голове… И память. Три года, как лечу его. Все, на что жалуется, знаю сам. Изнутри.

А н н а. Не говори так.

Н и к о л а й (смеется). Бульканья еще не наблюдается. (Зевает. С иронией.) Неусыпное бдение — удел всевечной природы, человеку же свойственно в меру поспать. Верно?

А н н а. Отдохнешь?

Н и к о л а й. Пришли ко мне потом Иоахима.

А н н а. Хорошо. (Возвращается к Кристине.)

Николай остается один. Отдыхает.

К р и с т и н а. Ну, что сказал?

А н н а. Не спрашивала.

К р и с т и н а. Почему?

А н н а. Скажет и так.

К р и с т и н а. Хм! А если он скажет: надо, необходимо, ничего не поделаешь, — что тогда?

А н н а. Уеду.

К р и с т и н а. Только и всего?

А н н а. А чего же еще? Хватит.

И о а н н. Воистину: хватит. Дорогая сестра Беата! Что пишет нам по известному делу достопочтенный и любезный старец, друг наш и ученый доктор, каноник Николай?

Б е а т а. «Преосвященный отец и всемилостивейший государь. Преподанное мне вашим преосвященством наставление почитаю более, нежели отцовское. Восприял его всем сердцем, хоть твердо памятую и предшествующее увещевание…».

И о а н н. Так… так… Слушаю…

К р и с т и н а (Анне). Слушай и ты!

Б е а т а. «Спешно сыскать другую находящуюся со мной в родстве и усердную в работе экономку оказалось весьма хлопотливо. И все же решил я положить делу конец…»

И о а н н. Вполне разумно.

Б е а т а. «…дабы, однако, ваше преосвященство не сочло, что я пытаюсь оттянуть время, назначил предельный срок. Стремлюсь по мере возможности соблюсти осмотрительность, чтобы не нанести обиды добродетели…»

И о а н н. До чего отвратительный слог!

Б е а т а. «…а равно и не прогневать ваше преосвященство, снискавшее своими щедротами мое почтительное уважение и горячую любовь…».

И о а н н (смеется). Великолепно.

Н и к о л а й. «Повергая к стопам вашего преосвященства все, чем только располагаю…»

И о а н н. Чем же это он располагает?

Б е а т а. «…остаюсь вашего преосвященства всепослушнейший…»

А н н а. Всепослушнейший?

И о а н н (не без горечи). «Николаус Коперникус».

К р и с т и н а (разразилась смехом). Всепослушнейший, повергая к стопам! Дабы не разгневать добродетель, снискавшую уважение и горячую любовь.

А н н а. Хватит тебе!

К р и с т и н а. После стольких лет — месяц сроку! Постыдилась бы! Что было-то между вами?

А н н а. Мое дело.

К р и с т и н а. Не совсем, значит, твое, раз сам епископ, о ком…

И о а н н (заинтересован). О ком… что?.. Дальше…

Молчание.

Р э т и к (начинает читать вслух). «…Quam circa solem esse centrum illorum orbium».

Н и к о л а й (словно разъясняя). …Что солнце является центром их орбит.

И о а н н. Мало им того, что форму Земли изменили! Что бы сказал святой Лактанций? Напомни-ка мне его, сестра.

Б е а т а (цитирует). «Может ли человек дойти до такой степени сумасбродства, чтобы уверовать в существование мест, где все наоборот, где деревья растут вниз, а дождь льет вверх? Противная здравому смыслу идея, будто Земля шаровидна…».

И о а н н (смеется). Бедняжка Лактанций! (Серьезно.) Как он, однако, умел излагать этот вздор!

Б е а т а. Что, ваше преосвященство?

И о а н н. Ничего, дочка. Напомни мне это очаровательное местечко из святого Августина: «Возглашая сущими…»

Б е а т а (цитирует). «Возглашая сущими страны, расположенные по другую сторону земного шара, дерзаешь отрицать происхождение тамошних жителей от Адама и Евы. Ибо: могли ли переправиться через океан прародители наши?!»

И о а н н. Они? Нет. Зато Ной — мог. Вот ведь как, Августин! (Снова смеется.) Надо быть сугубо осторожным, когда пишешь на подобные темы. В них таится огромная сила. Сила насмешки.

Р э т и к (над рукописью). «Quam circa solem…»

К р и с т и н а. Солем, молем, волем… Стоит ей услышать пять латинских слов, и она уже ходит на задних лапках, уже ко всему готова. Даже к тому, чтоб выгнали ее. Как уличную девку