Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

в узких кругах, но широко совершенно неизвестную рукопись каноника, а также в случае необходимости посредничать в публикации таковой.

И о а н н. И как он ее оценил?

П л о т о в с к и й. Потрясен, ваше преосвященство.

Г н а ф е й (визгливо).

Что ж, у задницы всегда обычай свой:

Загорает не под солнцем — под луной.

И о а н н (угрожающе). Тише ты, писака! (Плотовскому.) Дальше.

П л о т о в с к и й. Третье. Постоянно уклоняясь под предлогом нехватки времени от визитов к вашему преосвященству, каноник Николай находит время на многократные и многочасовые лекарские визиты к больным простолюдинам. Четвертое. Пренебрегая общественным мнением, каноник выразил согласие принять у себя жену и мать вора-святотатца Каспара, приговоренного, как известно, к четырехкратному клеймению, отсекновению рук и обезглавливанию при помощи меча.

И о а н н (смеется). Пятое и самое важное. Вакантное местечко, на которое рассчитывал любезнейший Плотовский, было предоставлено достопочтенным старцем его родичу Рафалу Конопацкому. Так?

П л о т о в с к и й. Так.

И о а н н. И посему?..

П л о т о в с к и й. И посему.

И о а н н. Свинья ты, мой милый.

П л о т о в с к и й. Человек, ваше преосвященство.

И о а н н. В грех впадаешь.

П л о т о в с к и й. Получу отпущенье.

И о а н н. Еще не сразу, любезный. Мерзок ты мне сегодня.

П л о т о в с к и й. Человеку свойственна мерзостность, ваше преосвященство. (Кланяется.)

И о а н н. Не в этом суть, Плотовский. Математик-то он хороший, птенец этот?

П л о т о в с к и й. Отличный, ваше преосвященство. (Исчезает.)

И о а н н. Восхитительно.

Б е а т а. Да, ваше преосвященство.

Молчание.

Н и к о л а й (дочитав заметки Рэтика, прячет их у себя). Прочел — вижу.

Р э т и к. Прочел.

Н и к о л а й. И что дальше?

Р э т и к. Учитель мой! Мир ожидает слов твоих, как Лазарь слова «восстань!». Дрожит Земля, готовая начать свое великое движение. Небо обретает наконец свойственную ему беспредельность. А ты спрашиваешь меня: что дальше?

Н и к о л а й. Не терплю метафор. Ответь попросту: полагаешь это пригодным к печати?

Р э т и к. Учитель мой! Да я ведь… Ехал!.. Пол-Европы!.. И знаю теперь: в центре орбит — солнце! А ты!.. А я!.. Учитель мой! Да разве?.. Что мне сказать?.. На колени!

И о а н н. Перед кем?

Р э т и к. Здесь вот — на колени! Немедленно, сегодня же, в печать! (Смеется.) Издателю я обещал сенсацию. Выплатил мне прогонные, заплатит и за лошадь. Но я-то, я! И в мыслях ведь не было, и не снилось ведь никогда, что именно мне!.. Что именно я!.. Рэтик, Георг Иоахим Рэтик — вот так когда-нибудь близ тебя… вместе с тобой…

Н и к о л а й. Это уже звучит убедительно.

И о а н н. Еще бы!

Н и к о л а й. Честолюбия тебе, гляжу, не занимать. Если книге моей суждено будет снискать успех…

Р э т и к (смеется). Успех?!

Н и к о л а й. Охотно его разделишь?

Р э т и к. Я?! Разумеется! Но… (Через мгновение — уже успокоившись.) Если я даже согреюсь в лучах твоего солнца, что тут дурного?

Н и к о л а й. Решительно ничего.

Р э т и к. Да и вообще ты высказался столь исчерпывающе, что дополнить тебя я бы не смог. Слишком уж далеко мне до тебя, чтобы соавторствовать. Или красть.

И о а н н. Смекалистый птенчик.

А н н а. Закончила?

К р и с т и н а. Аминь. (Поднимается.)

А н н а. Садись вот здесь. (Усаживает ее так, чтобы ей не был виден Рэтик, сама же совершенно явно подглядывает за двумя мужчинами, прислушиваясь к их беседе.)

Р э т и к. Стариков я не люблю. Примириться с собственной смертью еще успею когда-нибудь — времени много, — а до смерти чужой мне нет дела. Зато слава чужая для меня что хлыст — подстегивает, возбуждает, — и в путь я сюда собрался также еще и поэтому. При Меланхтоне не очень-то отличишься. Лютера не переговоришь.

Н и к о л а й. Ну меня карьеры не сделаешь.

Р э т и к. Заблуждаешься, учитель! Сделаю! Сделаю… Да и плевать мне на нее теперь. Еще три дня назад полагал я, что либо от смеха здесь лопну, либо до смерти устыжусь собственной наивности. Чего, мол, понесло тебя, шута горохового, в такую даль? Вот о чем за час до встречи спрашивал Иоахим Иоахима. А сейчас… (После короткой паузы.) Молчишь?

Н и к о л а й. Старик я уже. Слушаю.

Р э т и к. Так чего ж ты молчишь, раз старик? Сам ведь сказал: тридцать уже лет ведомо тебе то, что прочел я сегодня.

Н и к о л а й. Сорок.

Р э т и к. Бумага гниет, плесневеет. Никто из смертных не ведает больше, чем ведаешь ты. А безмолвствуешь, словно бог. Ты же не бессмертен.

И о а н н. Весьма, весьма смекалистый юнец.

Н и к о л а й (засмеявшись). Совсем наоборот, Иоахим. Смертен — и чем дальше, тем больше. Это приходит с возрастом.

Р э т и к. Чего ты ждешь?

Н и к о л а й. Вечер еще не скоро. Успеем и потолковать, и потрапезовать, и посудачить, и понаблюдать за Плеядами. Ночь обещает быть ясной. Спешить некуда.

Р э т и к. Как это — некуда? Наука, знание, слава, человечество…

Н и к о л а й. Что?

Р э т и к. Вся Земля…

Н и к о л а й. Что тебе известно о Земле? А человечество — что это такое? Humanitas, humanitatis… Какое склонение?

И о а н н. Третье!

Н и к о л а й. Ну и что из этого? Анна!

А н н а (входит). Да?

Н и к о л а й. Что такое человечество?

А н н а. Люди.

Н и к о л а й. Какие?

А н н а. Всякие.

Н и к о л а й. Какие именно — всякие? Те, что уже умерли, те, что живут, или те, что еще только имеют родиться?

А н н а. Не знаю. (Помолчав.) Тебе нужно что-нибудь?

Н и к о л а й. Нет.

А н н а. Хорошо. (Выходит.)

К р и с т и н а (со смехом). Благословенны покорные сердцем.

И о а н н (машинально). Аминь. (Спохватывается.) Которая из них богохульствует?

Б е а т а. Не знаю, ваше преосвященство.

Н и к о л а й (Рэтику). Так что же ты мне хотел сказать?

Оба недружелюбно молчат.

И о а н н. Представь себе только, сестра: наш достопочтенный старец был одним из самых веселых, самых обаятельных студентов на факультете математики и астрономии Краковского университета. И что забавно — год его поступления был тем самым годом, когда Колумб открыл Америку, кардинал Борджиа удостоился папской тиары и мавры завоевали Гренаду! А мыслить его обучил человек воистину необыкновенный — профессор Войцех из Брудзева. Но развлекаться он тоже умел. Вместе с братом своим Андреем растранжирили в Падуе тысячу скудо за два месяца. Поговаривают, что в пятисотом году, на юбилее Христа, когда пятьсот обнаженных девиц отплясывали перед незабвенной памяти святым отцом Александром Борджиа…

Б е а т а. Да почиет в мире душа его…

И о а н н (утихомиривает ее жестом). Аминь, аминь. А тот малец (показывает на Рэтика) снова нахохлился. Attenzione![36]

Р э т и к. Стало быть, это правда, господин учитель!

Н и к о л а й. Что — правда?

Р э т и к. Что ты боишься.

Н и к о л а й. Да.

Р э т и к. Чего?

И о а н н. Кого?

Н и к о л а й. Нынче уж не припомню, где мне впервые пришла в голову эта идея. Идея сама по себе — еще ничто. Но с самого же начала не озарением она была для меня — скорее, кошмаром.

И о а н н (смеется). Мы, старики, тоже любим поговорить.

Н и к о л а й. Было это, во всяком случае, еще до того, как ты появился на свет, — где-то в пути между Краковом, Падуей и Феррарой. И я решил… когда?.. Во время второго пребывания в Кракове… Или во время третьего?.. (Несколько мгновений бешеной злобы.) Память! Моя память! (Успокоившись.) В общем — давно. Решил я не поддаваться. Идея без доказательств годится только для