Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

Ж е н а. Тоже.

Н и к о л а й. Кошель у Барнабы, купца из Гданьска?

Ж е н а. Барнаба не умер с голоду.

Н и к о л а й. Где все это?

Ж е н а (быстро). Нету.

Н и к о л а й. Так-таки нету?

Ж е н а. Так-таки нету. Ничего нету.

Н и к о л а й. Хватит для казни?

Ж е н а. Хватит.

Н и к о л а й. А разве не украл еще твой муж требник в золоченом переплете — собственность вельможного господина Кмиты? А, женщина?

М а т ь. Да откуда ж знать ему было, что книга святая? Читать не обучен, да и впотьмах он ее крал. А как днем увидел крест на золоте, да образа святые, — порешил отдать! Подбросить! Тут его и схватили. (Жене.) Говорила: не надо отдавать!

Н и к о л а й. Зачем вы пришли?

Ж е н а. Мне так никто не снился. И голоса я никакого не слыхала. Запираться не буду: крал. И знали мы все, что будет, если поймают его. Поначалу ему не очень хотелось. Мамаша все заставляла, и я тоже. Работа у котельщиков шумная, селиться внутри стен городских запрещают. Три раза нас кнехты палили: дом сгорел, мастерская, ребеночек. Бог троицу любит. Сама я ему сказала: не убий — укради. Работа тихая, жить в городских стенах можно, а брюхо новое завести — хитрость невелика. Но уж святотатцем-то он не был. За что ж руки ему отсекать. Принц Альбрехт двадцать церквей спалил, а руки в кольцах.

Б е а т а (с негодованием). Ваше преосвященство!

И о а н н. Молчи!

Ж е н а. Любил он меня, мой Каспар. С другими чтоб за денежки побаловаться — такого за ним не было. На несколько лет обеспечил нас.

Н и к о л а й. Говорила ведь: «ничего нету».

Ж е н а. И нету! За мужа казненного — неужто не причитается?! (Помолчав.) О милости я пришла просить!

М а т ь. Вас бы всех так допрашивали — тоже повытянули бы святотатство!

Ж е н а (показывая ей кулак, чтоб умолкла). Я, господин доктор, люблю своего мужа, как должна любить женщина — если захочет. И во дню, и в ночи, и в смертную годину, аминь. И душою и телом — нестарым еще и нескверным, господин доктор. Ходила я в магистрат — поразузнать, нельзя ли помочь чем ему. Советники говорят: голову я ему не спасу. Но ведь остаются еще руки, спина, грудь, щеки, лоб… на что им столько? Похлопотал бы, отец преподобный: пусть сперва ему голову отрубят, а уж потом чтоб руки отсекли и заклеймили.

Н и к о л а й. За этим и пришла?

Ж е н а. За этим.

Р э т и к. Окажешь им помощь, учитель?

К р и с т и н а. Ох, шуму будет!

А н н а. Верно она сказала. Четыре уж года, как у нас казней не было. А чтоб клеймо ставили и руки отсекали — такое старики только помнят. Советник Филипп говорил: народу понаедет видимо-невидимо — больше, чем когда король у нас был. Детишки неделю уже целую играют в отсекновение да в клеймение, на постоялых дворах все места заказали, и господин Кмита задержался с отъездом. Приедут люди из Эльблонга и из Бронева, и коли станется так, что сыграть в этом представлении лицедею придется уже мертвым, — такое может начаться!..

К р и с т и н а. Работать надо было, а не красть!

Ж е н а (усмехнувшись). Надо было.

Н и к о л а й. Если измерять работу затратой энергии, то воровство следует признать одним из самых трудоемких видов деятельности.

Ж е н а (Анне). Перетрусила? Оно конечно: и нас не мешает умаслить, раз гонят тебя из города. Баба в постели священника — тоже святотатство.

К р и с т и н а. Ты, хамка!

Н и к о л а й. Потише!

Ж е н а. Идти нам?

Н и к о л а й. Ничего вам не обещаю.

Ж е н а. Ничего?

Н и к о л а й. С судьями я поговорю.

М а т ь. Свидетель у меня есть! В глазах сияние — ну ровно звезда утренняя!

Ж е н а. Перестань!

М а т ь. Ладно. (Плачет — впервые за все время тихо и искренне.)

К р и с т и н а. Зачем велела ему красть?

Ж е н а. Проси короля и епископа, чтоб не понять тебе этого по гроб жизни. (Матери.) Пошли!

Н и к о л а й. Спасибо не скажешь?

Ж е н а. Будет за что — скажу.

М а т ь  и  ж е н а  уходят. Молчание.

И о а н н. Сестра Беата! Каково должно быть наказание?

Б е а т а (заученно). Наказание, ваше преосвященство, должно быть угодным богу, а также доступным и ясным человеку. Закон гласит: чем омерзительней грех, тем страшнее кара. За убийство отца и матери — завязать в кожаном мешке вместе с собакой и кошкой и сбросить в водную глубь. За прелюбодеяние достаточно обезглавить. За оскорбление короны — кипятить в воде или в масле. За чернокнижие, сговор с сатаной, наведение порчи — жечь на медленном огне. Et caetera. Наказание следует производить в публичных местах и при стечении народа, который таким образом изучает законы и преисполняется отвращения к греху.

И о а н н. А крест за что, дочка?

Б е а т а. За искупление чужих грехов.

И о а н н (его развеселил этот ответ). А ты соображаешь, оказывается.

Б е а т а. Бывает, ваше преосвященство.

Небольшая пауза. Кристина подходит к доктору Николаю.

Н и к о л а й. Ты тоже с просьбой?

К р и с т и н а. Не с судьями поговорить тебе надо, а с Анной.

А н н а (кричит). Отойди!

Н и к о л а й (успокаивает ее жестом). Голова у меня болит. (Кристине.) Поговорю.

К р и с т и н а. Когда?

А н н а. Не при тебе!

Кристина в ответ тут же демонстративно уходит в левый неф.

Н и к о л а й (Анне). Разотри мне руку. (Рэтику, который хотел было отойти в сторону.) Во все мои тайны ты проник. Отдохну несколько минут.

Молчание.

Г н а ф е й. Воспользуемся несколькими минутами. (Читает.) «Действие первое, сцена вторая. Старикашка и Вьюноша». (Произнося в дальнейшем реплики Старикашки, подражает голосу доктора Николая, на репликах же Вьюноши — имитирует голос Рэтика. Может прибегнуть также и к куклам, их изображающим.) «Старикашка: Но дальше, дальше — пусть станет явным, какую истину прочитываю я в звездах. Эй, Вьюноша! Принеси мои математические таблицы».

И о а н н (предвкушая дальнейшее удовольствие). Ну? Ну?

Г н а ф е й. «Вьюноша: Где они? Старикашка: В сундуке, дурачина, где же еще! Вьюноша: Вот оно сокровище — несу! Обращаясь к зрителям: Ну и фолиантик сочинил! Чего только не пошло в дело: и пыль, и плесень, и кал свинячий, и бред собачий. Смотрите и удивляйтесь!! Родовые схватки начинаются — гора рождает мышь».

И о а н н. Грубовато.

Г н а ф е й (своим голосом). Минутку, ваше преосвященство, минутку. Вот, к примеру, монолог Старикашки из четвертой картины. (Подражая голосу доктора Николая.) «Великая сумятица обуяла небеса! Стронуты с насиженных мест и Стрелец, и Телец, и даже сама госпожа Венера! Ибо если звезды не лгут, то истина здесь, в длани моей, и пребудет теперь на Земле во веки веков!» (Своим голосом.) А сейчас Вьюноша — к зрителям. (Подражает голосу Рэтика.) «Благолюбивый старикашка, учитель мой! Расточает милость, источает гнилость. Уперся в звезды задом, не видит то, что рядом. Поелику мудрец! А каков бывает мудрец? Как каков? Зачерствелый и коварный, как свинья неблагодарный. Болтлив и спесив, лукав и трухляв. Ядовит и тощ, как болотный хвощ! Сморчок! Почета и славы возжаждал, лекарь поганый! Почитают его и славят — черви