Современная польская пьеса - Ежи Шанявский

class="p1">Тот же интерьер, те же три нефа, хоры и амвон, что и в первом действии. И о а н н  IV, с е с т р а  Б е а т а  и  Г н а ф е й  на своих постоянных местах. В главном нефе  д о к т о р  Н и к о л а й  и  Р э т и к  заканчивают корректуру рукописи «De revolutionibus». В левом нефе  А н н а  с  К р и с т и н о й  собирают вещи, готовясь в дальний путь.

К р и с т и н а. Сережки возьми обратно.

А н н а. Зачем? Я их никогда не носила.

К р и с т и н а. Твои ведь они.

А н н а. Будет тебе. Уши у меня пухнут.

К р и с т и н а. Могу вообще не говорить.

А н н а. Дура! От сережек у меня уши пухнут!

К р и с т и н а (примеряет сережки перед зеркалом). А мой усатый любит, когда на мне сережки! Глупенький мой усач!

А н н а. Теперь уж ему никто не помешает. Марай себе бумагу сколько влезет. Намолчалась я, хватит! Сухарем был, сухарем и остался. Постирать рубашку, накрыть на стол, в холод — вино, в жару — воду, здравствуй, спокойной ночи, не мешай, моя милая.

К р и с т и н а. Хороший муж из моего будет. Музыканты, они ведь и пьют, и бьют, а он как хватит лишнего — спит. Чурбан мой прожорливый, толстячок! Хочет, чтоб зажили мы своим домком. (Помолчав.) Своим домком! Кастрюли у меня есть — от мамы остались, у него мебель… С постельным бельем вот только беда. Может, уступишь немного — с нами ведь все равно поедешь?

А н н а. Кто тебе сказал, что с вами поеду?

К р и с т и н а. Он.

А н н а. Ты что — пообещала ему?

К р и с т и н а. Пообещала.

А н н а. Врешь!

Н и к о л а й. Что там у них происходит, Иоахим?

Женщины умолкают.

Р э т и к (войдя в левый неф). Доктор спрашивает, что здесь происходит?

А н н а. Пожитки собираем в дорогу, молодой человек. Не мешал бы ты нам.

Р э т и к (вернувшись в главный неф). Собирают вещи в дорогу.

Н и к о л а й (над рукописью). Оценивая человеческим разумом картину вселенной, начинаешь понимать, что Земля и небо соотносятся между собой так же, как точка с телом… (Встает. Чуть помолчав.) Вот зима уже прошла; дождь миновал, перестал… Цветы показались на земле… Время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей… смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние… Встань, возлюбленная моя… прекрасная моя, выйди! (После паузы.) Иоахим! Мудрец и поэт, царь Соломон высказал когда-то мнение, что любовь сильна, как смерть. Как расценивает эту запутанную проблему мой юный ученый друг? (Не дав ему ответить, снова садится, склоняется над рукописью.) Нет времени… на пустяки. Сверяй дальше. (Повторяет.) Оценивая человеческим разумом картину вселенной, начинаешь понимать, что Земля и небо соотносятся между собой так же, как точка и тело, как нечто, имеющее предел, и нечто беспредельно великое.

И о а н н. Беспредельно велик только бог, человече.

Н и к о л а й. Но как далеко может простираться безмерное это пространство — мы не знаем. Не знаем.

И о а н н. Человек должен верить, каноник, а не знать. Опасной стезею пошел, Николай!

Н и к о л а й. Человеку свойственно стремление к истине…

Р э т и к. А разве не свойственно также человеку…

Н и к о л а й (очень резко). Читай! Задавать вопросы будем потом.

Рэтик повинуется. Читает.

К р и с т и н а. Кастрюли, я говорю, есть — от матери достались, — с простынями вот худо. А ведь дети пойдут. Может, уступишь?

А н н а. А мне какое дело до твоих детей? Не уступлю, не жди!

К р и с т и н а. Ты чего взъелась на меня? Я, что ли, виновата, что епископа он испугался?

А н н а. Чем он тебя подкупил? Что обещал тебе?.. Так-таки и ничего? Сказал-то хоть что?

К р и с т и н а. Еще меньше, чем тебе: дескать, его преосвященство… ну и так далее.

А н н а. Вранье! Вранье бессовестное!

И о а н н. Что есть вранье?!

А н н а. Да не захоти он сам, целая сотня таких «преосвященств» не заставила бы его и пса чужого на дорогу выбросить.

К р и с т и н а. Чужие — они и есть чужие: чего их выгонять.

А н н а. Еще что сказал тебе?

К р и с т и н а. Все.

А н н а. Шестнадцать лет и четыре месяца… рот на замке. Тихое мое счастье! Приходишь когда к человеку, остаешься с ним — ну ладно: тут можно и без разговоров. Но уходить-то как? Вот уж действительно счастье — великий молчальник! Хватит! Пусть хоть теперь раскроет рот, пусть хоть теперь расскажет, о чем прежде думал, о чем думает нынче! Наместник, политик, ученый! На сеймах речи умел держать! А с женщиной перемолвиться словом так и не умел никогда!

И о а н н (заинтересованно). Никогда?

А н н а. Никогда… Н-нет! (Короткая пауза.) Умел.

К р и с т и н а. Говорила ведь тебе: уйди от него первая! Пусть бы рот разинул от удивления! От приятной неожиданности! Баба ты, баба! Годов ему сколько?

Н и к о л а й. Больше, чем хотелось бы.

А н н а. Сама посчитать сумею. Да ты о ком говоришь?! За полено ведь замуж выходишь — печкою при нем будешь: знай отворяй заслонку, пеки ему ребятишек! У трубача твоего в голове что поместится? Четыре ноты на пяти линейках. А у него в голове все небо.

К р и с т и н а. А на что оно мне, небо твое? Дождя только чтоб не было после постирушки!

А н н а. Отдавай серьги! Отдавай сейчас же!

Н и к о л а й. Потише, пожалуйста.

А н н а (шепотом). Отдавай, говорю!

К р и с т и н а. Теперь вот не отдам!

А н н а. Не отдашь?!

Их злобная свара очень смешит епископа и Гнафея, но как раз в этот самый момент у входа в глубине появляется фигура  м о н а х а - п л а к а л ь щ и к а.

(Бежит к нему.) Нельзя. Не велел беспокоить. (Произнесенные монахом вполголоса несколько слов поражают ее как громом. Она возвращается к Кристине.) Как же ему сказать?

К р и с т и н а. Что сказать?

Н и к о л а й (резко). Я просил потише!

А н н а (понизив голос). Суконщик преставился.

К р и с т и н а. Суконщик Ян?

А н н а. Ага. Доктор еще повторял, бывало: все, мол, на что жалуется, знаю сам.

К р и с т и н а. Изнутри.

А н н а. Изнутри. Надо бы мне подготовить его… поосторожнее. Он страх как боялся этой смерти. Давеча снова ему всю ночь припарки к голове прикладывала.

И о а н н. Умирают люди, сестра Беата. И всем это ясно, кроме умирающих.

Г н а ф е й. Браво, ваше преосвященство!

И о а н н. Спасибо, мой милый. Мы с тобой все же понимаем друг друга. Грамматика не меньше, чем математика, может поведать о нескончаемости. Глагольными окончаниями хотя бы: я живу, ты болеешь, он умирает.

Б е а т а. Я не болею, ваше преосвященство.

И о а н н. Рад это слышать, дочка.

Гнафей хохочет.

Потише там… пред ликом смерти.

А н н а. Боялся он этой смерти, как своей собственной. Шум в ушах, виски ломит, приливы крови к голове… Боялся…

К р и с т и н а. Всего-то он у тебя боится!

А н н а. Ты уж, конечно, не испугаешься. Сядут у тебя в головах со свечечками да с вербочками, псалмы запоют, а ты в ладошки захлопаешь! Так?

К р и с т и н а. А вас обоих уже и не будет при этом.

А н н а. Твоя правда. Не буду — ни при тебе, ни при нем… Скажу ему все-таки. Ни за что ведь не простит, если смолчу. Давай сережки!

К р и с т и н а. На тебе