Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Дятел. Деятель. Дятла. Дятельница. Деятельница.

Журавль. Журавлиния. Журавлиха – Журавлица.

Ястреб стребовал с орла два пера.

Сыч. Жена его – Сычара. (Сычка.) Сычунья – Сычуха.

Сойка. А муж у нее – Сой. Или Сысой.

Жаворонок. Жаворонша.

Воронок – Ворона или Воронша.

Жареная Воронша. Зажаренная Заворонша. Жаваренная Жаворонша.

Пеганка. А муж у нее – Пегас.

Нырок – Нерон.

Филин. Филия. Филинофилия. Филофиль – Фалафель.

Неясыть. Не я сыт. Насыщение.

Ибис. Ибиса. Ибисия.

Какаду. Какадуша. Какадия.

Попугай – Попугаевна. Арараевна.

Клёст – Клестадия. Клестония. (Поехала в Эстонию.)

Павлин – Павлиния. Пава. Павлинша.

Сокол – Сокла. Ловко Соклу изловил. Сохла. Фёкла. (Теоклея.)

Баклан с Поклоном. Поклонение. Бакланша.

Фрегат – Фрегать. Беркут – Беркуть.

Чиж. Чижевна. Чижайна. Чижена.

Сапсан. Сапсыня. Сапсаныня.

Кукебурре. Кукебуррак.

Перепел. Недопил. Перепесня.

«Зови фазыней самку / А самца фазелезнем» (Адриан Пиотровский)644

Кукунчик. Кукушка. Король Лир. Лира.

Фламин – Фламинга.

Цапель – Цапля.

<2012?> 645

Видения

(1)

Низвергаясь и оставляя на небе

Светящийся след

Скомканный шар пробежал

(2)

Тут большая гигантская птица прошла

И клювом вращала

Вся одетая в коричневых перьях

(3)

А еще мне снился немыслимый сон, будто я в Москве и там друзья – Вадим Космачев, еще кто-то и покойный Ваня Тимашев. И они дарят мне много чего в тяжелом пакете, но я говорю: «Нет, металлические иконы взять не могу, это будет нечестно». И они дают мне другой, легкий пакет, там рисунки меня. Этот беру, гляжу мельком. Там был набросок черными чертами: я за столом пишу. Иду на улицу искать дорогу в Петербург. И много людей движутся быстрой очередью, входят в станцию метро, но это оказывается не метро, а лодочная станция, которой заведует старый оборванец. Я иду прочь и выхожу уже действительно в метро, на остановке «Бронницкая», размышляя, довольно ли у меня денег на билет до СПб, вроде бы часть есть, и тогда решаю в любом случае ехать. И тут просыпаюсь.

(4)

Примерно через неделю живописец и рисовальщик А. Молев прислал мне большой конверт. Среди прочего там были стихи В. Гаврильчика на коричневой бумаге, начертанные большими буквами:

Из цикла «Краткия натюрморты»

Бокал вина. А фон как ночь.

Ломают складки ткань салфетки.

И муха сделана точ в точ

И скомпонованы объедки.

<2008?> 646

А. Х. В

Лариса Волохонская-Певеар

«В НАЧАЛЕ БЫЛИ ПЕСНИ…»647

В начале были песни. А также стихи, пьесы, живопись… Но я напишу о песнях.

Мы познакомились с Алешей в 1961 году.

Анри – мой старший брат Анри Волохонский, – наверное, на год раньше. Я все слышала от него: Алеша Хвостенко, Алеша Хвостенко… Он жил тогда в Ленинграде, на Греческом проспекте, в коммунальной квартире.

На фоне мнимой серой свободы хрущевской оттепели, среди тупого занудства брежневского застоя он ходил свободно, беззаботно, красиво и легко, окруженный аурой неподражаемого шарма. Невозможно было представить его ходящим в университет или, того подавней, на работу. Цитирую его любимую максиму, услышанную уже во Франции, где бюрократия неоднократно отравляла ему жизнь: «Жизнь была бы раем, если бы не нужно было иметь дело с административными структурами». Однажды, давным-давно, я пожаловалась ему, что в университете перенесли какой-то экзамен, к которому я долго готовилась. «Никогда не поздно, – сказал он, – сделать то, чего можно вообще не делать». Эту мудрость я навсегда запомнила. Как и другую его поговорку: «Никогда не торопись – ты уже здесь».

Он писал стихи, рисовал, мастерил, пел. У него был несравненный дар вкуса и чувства меры во всем. Он никогда не корчил из себя этакого «поэта», «художника» или «барда» – он просто был всем этим непринужденно, неподдельно, ненавязчиво. И творил он, как жил, как дышал, как пел, – легко. Это было особенное трудноописуемое качество: аристократическая беспечность, бесстрашие, доброжелательность ко всем и полное равенство самому себе, то, что называют «отсутствием комплексов». Была эта доброжелательность равнодушием, как склонны считать некоторые, или нет, не имеет значения – важно, что он никогда не опускался до сплетен или злословия, ни до каких бы то ни было расчетов или же выяснений отношений. И никогда не выставлял напоказ свои знания, только иногда вдруг какая-то случайная реплика выдавала его огромную эрудицию. А был он автодидактом.

Он был всегда при гитаре. Его не нужно было просить. Он брал гитару и пел. В начале 60‑х годов он пел песни, возникшие в кругу его отца Льва Васильевича Хвостенко, преподавателя английского языка и переводчика, дружившего с литераторами и переводчиками, среди которых были М. Цыферов, В. Адмони и другие. Часть песен были переводы или переложения с английского: «Фрэнки и Джонни», ковбойская песня «Я тронулся в путь, / Как зардел небосклон…», еще была песня со словами «Снова трубит в свой рог война, / Снова вокруг она одна…», сочиненная на музыку военного марша из кинофильма «Мост через реку Квай» кем-то из отцовских друзей. Была военная песня, не помню, какого происхождения: «Все мы наголо обриты / Защищать страну идем…». Я очень любила и до сих пор люблю переведенную отцом Алеши шотландскую балладу «Поют цыгане у ворот, / У леди все в слезах лицо…». На эту же музыку в другой аранжировке была положена песня «Льет дождем июнь» (1959 год) – возможно, первая Алешина песня, написанная в соавторстве с Борисом Дышленко.

Что еще? Пел забытую песню Окуджавы «Однажды Тирли-Тирли, Тирли-Тирли / Подрался с Дугу-Дугу, Дугу-Дугу…». Пел сочиненную им самим песню «Не трогайте Алешеньку / Ведь он не виноват / Он весь такой хорошенький / От головы до пят…». Первые песни были написаны совместно: «Льет дождем июнь» и «Все люди как люди, а мы как черт-те что» – с Дышленко, «Городская» («Ах, целый день мы гуляли…») и «Блюз» («Что нам день, что нам ночь…») – с Лёней Ентиным в 1961 году. Вместе с Лёней они распевали романсы, блатные песни и шлягер курильщиков «Анашу», к которой они с Анри присочинили несколько куплетов.

Соавторство с Анри началось в 1963 году. Музыка чаще всего бралась уже существующая, и Алеша ее перерабатывал, компилировал, приспосабливал, изменяя иногда до неузнаваемости. В ход шло все: американские песни, еврейские (и древнееврейские!), французские, ирландские, русские песни, не только русские, но и советские, любые жанры: джаз, романсы, народные песни, даже наша «Березонька», даже индонезийская