Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

class="p1">В случае творчества А. Х. В. вообще и детского в частности важно то, что авангардное начало у них сосуществует с «классическим», архаичным уклоном (что проявляется в архаичном языке, оборотах, отсылках и общей речевой атмосфере)655. Такое сочетание было вовсе не чуждо В. Хлебникову и другим футуристам, которые искали новые формы наряду с первоисточниками, «нашими основами». Творчество А. Х. В. тоже лавирует между этими двумя полюсами; примечательно то, что эти два начала являются центральными составляющими не только авангарда, но и советской детской литературы, которая строилась на сочетании традиции (сказок, мифов, легенд, басен)656 и смелого новаторства (зачастую внедренного теми же авангардными писателями и художниками). Таким образом, эстетические искания А. Х. В. во многом просто совпадали с классическими принципами советской детской книги.

Однако в этой связи нельзя не упомянуть о том, что ни детские, ни взрослые произведения А. Х. В. фактически не публиковались в советское время, вследствие чего в них нет эзопова языка или даже банальной халтуры, которыми часто страдает официальная советская детская литература. Авторы писали по собственному желанию и согласно своим, достаточно высоким, эстетическим стандартам; прятать скрытые смыслы в детских (или же взрослых) стихах не было никакой нужды657. Наоборот: в тех же баснях (классическом эзоповом жанре) вся система косвенного выражения оказывается открыто перевернута. Вместо чинного педантичного языка преобладают непристойности, а вместо антропоморфных животных действуют люди (правда, несколько дегуманизированные: такие как «интеллигент», «стерва» или «кретин»). Так, басня «Проблядь» гласит:

У Пробляди бюстгальтер кто-то спер.

А дело было на многолюдном пляже.

Она же – не заметила пропажи.

Кто на язык остер – тот скор на кражи.

(С. 360)

Тут сентенция в концовке как бы указывает на очевидный урок, который можно вынести из истории о бюстгальтере, тогда как никакого урока, конечно, нет и не может быть. В баснях А. Х. В. не только не комментируются современные нравы (как ожидалось бы, по Эзопу), но и полностью отсутствует мораль. Правила жанра проявляются только в краткости и, как правило, в концовке (хотя она тоже пародийна, будучи по смыслу оторвана от остального текста). Разумеется, такие басни никоим образом не были адресованы детям.

Подлинно детские произведения А. Х. В. также «играют не по правилам», так, что о «подлинности» приходится говорить весьма условно. В отличие от канона советской детской литературы, которая, «ориентируясь на ограниченный словарный запас и сравнительно узкий кругозор ребенка», требовала целого ряда лексических, грамматических и тематических уступок условно «детскому восприятию»658, детские вещи А. Х. В. не сильно отличаются (тематически или формально) от их «взрослого» творчества, которое, в свою очередь, во многом восходит к таким древним жанрам, как миф, легенда, басня. Авторы, по всей видимости, считали, что то, что полезно для взрослых, годится и для детей, – как вообще было принято еще относительно недавно (т. е. примерно в XVIII веке), когда появилась детская художественная литература как особый литературный жанр659.

Конечно, игнорирование «правил игры» советской литературы – как детской, так и взрослой – привело к отсутствию публикаций, и, соответственно, детские произведения А. Х. В. не нашли места в детской литературе. Можно полагать, что до недавнего времени их и не читали дети (кроме единичных исключений, таких как лично знакомые дети)660. Всеволод Некрасов, другой современный поэт, которому свойственна заметная «детская» эстетика (и которого тоже не печатали), так объяснял официальный отказ от его детской поэзии:

Выражаясь совсем по-детски, не в том ли дело, думаю, что писать смешно для детей я умею – но не только для детей. Но умею – и люблю – писать не только смешно. Не только смешно не только для детей – поскольку в принципе не пишу для детей – только. Что невыгодно меня отличает от господствующих корифеев детской литературы, умеющих действительно хорошо писать смешно для детей – но так и только так661.

В случае Некрасова мы сталкиваемся в очередной раз с неприятием двусмысленности/двуличности официальной советской культуры. Однако неопубликованное детское творчество и его, и А. Х. В. тем самым и оставалось «свободным»662, не подчиняясь редакторской цензуре или самоцензуре тогдашней (или же нынешней) детской литературы. Важно и то, что, несмотря на пристрастие этих авторов к некоторому игровому дидактизму и к двусмысленности как приему (например, в баснях), характерная у «настоящих» детских поэтов практика «двойного адреса» почти отсутствует в детских вещах А. Х. В.

В данной статье рассматривается ряд детских и «детских» произведений А. Х. В. в контексте их совместного творчества и социально-бытовой среды Ленинграда 1960–1970‑х годов. В приложении даны три неопубликованных раннее детских стихотворения А. Хвостенко.

Детскость как прием

Как уже указывалось, некоторая «детскость» присуща всему творчеству А. Х. В.: помимо таких приемов, как «примитивизм, звуковая игра, цирковое, акробатическое начало» (Медведев), можно указать на «приватный и исключительно игровой характер» – так Илья Кукуй описывает творчество Верпы663. Игра как эстетический принцип указывает в свою очередь на авангардные устремления и того, и другого автора; для игрового характера характерно еще и то, что творчество является самоцелью, а процесс совместного (и обязательно веселого) сотворчества оказывается важнее результата.

Как известно, дореволюционный авангард высоко ценил свежесть и непосредственность и «детской», примитивистской эстетики, и собственно творчества детей. Эта эстетика осталась важной и для послевоенного «второго» авангарда, к которому принадлежали и Волохонский, и Хвостенко664. В частности, оба автора указывают на Хлебникова как на своего поэтического предшественника665. Хлебников восхищался детским творчеством и сам стремился к детской непредвзятости в отношении к языку666. Можно сказать, что хлебниковская заумь и есть некоторое исконное, интуитивное, синестетическое понимание звуков и репрезентаций, где сама собой должна проявиться та же глубинная логика языка, которая проступает в детских речевых ошибках667. В этой связи Денис Иоффе пишет о том, как Волохонский «изучает, в каких симбиотических отношениях находится звук со смыслом в стихе, и как чистый звук, казалось (бы?) бессмысленный, наполняется определенным смыслом»668. Впрочем, в детском творчестве А. Х. В. фонетической или морфологической зауми мало. Одно яркое исключение находим в песнях Колобка в пьесе «Первый гриб». В строгом смысле Колобок занимается скорее словотворчеством по-хлебниковски, нежели чистой заумью, но результаты похожи669:

ФОКА: <…> Ну-ка, спой! (Сажает Колобка на пень.)

КОЛОБОК:

                    Кылбыка, былбыка,

                    Пук наук