Шестеро против Шекспира. Печальные комедии современности - Елизавета Д. Комарова

изощренную месть, в духе Агаты Кристи. В крайнем случае мне бы могла какую-нибудь гадость по телефону сказать. В общем, не знаю даже, что и подумать. Особенно после облома с этим покойником.

Юля. Аты уверена, что они, допустим, адресом не ошиблись? Ты, кстати, бумажку эту можешь у него попросить?

Лена. Зачем?

Юля. Ну чтобы самой съездить, поговорить со вдовой этой. Больно уж странная история получается. Как это может быть, чтобы сообщение было послано через три дня после смерти? Это же бред полный.

Лена. Согласна, бред. Но, во-первых, я совершенно не представляю, что ей скажу, а во-вторых, Тошка никогда не даст мне ее адрес. Он вообще терпеть не может, когда я лезу в его дела. Хотя меня при этом опекает постоянно. На правах, как он выражается, старшего.

Юля. Смотри, адрес – фигня. К Левке подкачусь и возьму. А съездить туда я и без тебя смогу. Откуда она может знать, кто там у него жена, кто не жена. И на месте все выясню. Мне же клиентки мои все про себя рассказывают. Ты же знаешь, парикмахеры, массажистки и маникюрши – главные хранительницы женских секретов. Ну что, даешь мне карт-бланш?

Лена. Даешь карт-бланш! Вперед, моя верная подруга!

Юля перед дверью квартиры Силиных. Нажимает на кнопку звонка. Дверь открывает поддатый мужчина в майке.

Юля. Простите, Силины здесь живут?

Мужчина. Какие еще Силины?

Юля. Извините, может, я ошиблась? Смотрит в бумажку. Это ведь Вторая Магистральная, 5, квартира 154?

Мужчина. Точно. Только сроду никаких Силиных тут не было. Слышь, золотая, а Бобков Серега тебя не устроит? А то заходи. Моя сегодня во вторую трудится.

Юля. Пошел ты, козел! (Резко поворачивается и сбегает по лестнице.)

Картина двенадцатая

Квартира Шухмана.

Шухман. Ну, вот ты к нему пришел, и что?

Машарин. Интересный ты человек, Лева. Ну, вот я к тебе пришел, и что?

Шухман. Сравнил. Мы друг друга тридцать лет знаем.

Машарин. Да пойми, это ж разные вещи. Мы с тобой тридцать лет знакомы, ну хорошо, не просто знакомы, дружим тридцать лет. Но это совершенно не значит, что мы друг друга знаем. Никогда ни один человек не может знать, что там происходит в черепной коробке другого, пусть даже самого близкого. Откуда я, например, мог знать, что в какой-то момент ты решишь отсюда дернуть? Тем более, что ты и сам этого не знал. Ведь не знал же, скажи честно?

Шухман. Если честно, не знал, хотя мысли, конечно, были.

Машарин. Мысли – это фигня. Мысль человеку вообще любая может в голову прийти. Вот я смотрю на какого-нибудь урода по ящику и думаю, был бы под рукой автомат, убил бы не думая. Не очень грамотно сказал, но ты понял.

Шухман. Предположим. А дальше.

Машарин. А дальше понимаешь, что где-то этот автомат доставать надо, а потом патроны к нему, а потом этого урода у подъезда часами ждать, а у него еще там камеры слежения, да черт с ним, думаешь, пусть живет. Тем более, что в следующий момент тебе уже показывают другого, вернее – такого же, но еще противнее. Переключаешь программу, а там чувиха офигенная. Так бы, думаешь, и трахнул сейчас. А потом в зеркало посмотришь, нет, прямо сейчас не получится. Надо бы килограммов пятнадцать сбросить, а для этого месяц на дорожке побегать, а потом еще сливы эти под глазами убрать и что, она тебя все это время ждать будет в своем телевизоре? Тем более, что один из этих уродов ее муж, а другой наверняка любовник.

Шухман. Ну, хватит уже. Мы же про экстрасенса твоего начали. Ты можешь по-человечески рассказать, как это все происходило? Ну что он там делал? Пронизывал тебя взглядом? В транс погружал? Как он вообще выглядел, этот Калиостро?

Машарин. Как мы с тобой. Внешность абсолютно заурядная. Ну, если только взгляд такой специальный, сфокусированный. Практически ни о чем не спрашивал. Взял за руку и держал какое-то время. Потом ладонь положил на голову.

Шухман. И что ты при этом испытывал?

Машарин. Абсолютно ничего.

Шухман. Но он тебе в итоге сказал что-то?

Машарин. Сказал. «Это, – говорит, – очень серьезный случай, но, к сожалению, не мой. На то, что с вами происходит, я никак повлиять не могу. – И что же мне делать? – спрашиваю. – Довериться течению, которое в любом случае прибьет вас к какому-нибудь берегу. – Либо, – говорю, – вообще с концами прибьет. – Не исключен, – отвечает, – и такой вариант». На том и простились.

Шухман. Деньги взял?

Машарин. Наотрез.

Шухман. Значит – не шарлатан.

Машарин. Слава богу, оказалось, нет. Я их на дух не переношу.

Шухман. Надо же, а меня хлебом не корми.

Машарин. Но ты не знаешь самого главного. Буквально сегодня же мне Ленка рассказала про свою историю, которую, оказывается, скрывала чуть ли не год.

С разных сторон сцены появляются Лена и Юля. Идет телефонный разговор.

Лена. Да, да, да, он сказал, что все в порядке. Что я в рубашке родилась. Что такой случай бывает один на сто. Скажи честно, ты ведь держала?

Юля. Держала, Ленка, ты не представляешь как. У меня пальцы до сих пор не разгибаются.

Машарин. Короче, такая история…

Шухман. Ну, что, злые чары, я так понимаю, развеялись.

Машарин. Ой, Левка, постучи. Даже самому не верится. Но похоже, вроде да. Тем более, что еще одно знамение было нам сегодня явлено. Саддам вернулся.

Шухман. Да ладно.

Машарин. Клянусь. Ночью сам в дверь позвонил. Не понимаю, как он до звонка дотянулся. Может, хвостом?

Шухман. Скорее всего, больше ему, пожалуй, и нечем.

Машарин. Представляешь, только легли – звонок. Я к двери подхожу: кто там? Тишина. Я еще раз. Опять молчание. Ну, думаю, ошибся кто-нибудь дверью. И тут раздается этот его свист. И шипенье такое жалобное-жалобное. Ленка в одной ночнушке выскакивает, дверь открывает – и ну его обнимать. Чуть не задушила.

Шухман. Надо же, какой у вас день сегодня счастливый. Ты как хочешь, а я считаю, за это стоит выпить. Может, составишь компанию?

Машарин. Боюсь, Левка. Хотя не представляешь, как охота. Каждая клетка буквально просит.

Шухман. Ладно. Из солидарности с тобой не буду. Чтобы