После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

Под утро Аким сходил на ресепшен за пледом, и в огромный, небывалый, посвященный самому важному первый их нарождавшийся день они медленно вплывали с горящими губами, бессоными сияющими глазами и легким шумом в не совсем послушных головах.

Закутавшись в один плед, они возвышались на носу судна, как живая носовая скульптура корабля, талисман любви и удачи.

«Михаил Булгаков» тихим ходом подходил к Рыбинску.

* * *

– Такое ощущение, что Пенсионный фонд устроил благотворительную акцию, – заметил Аким за завтраком.

– Почему? – рассмеялась Даша.

– А ты посмотри – средний возраст пассажиров теплохода в этой поездке шестьдесят плюс. Я бы даже сказал – шестьдесят пять…

– Не-е, – все еще улыбаясь, протянула Даша, – удавится Пенсионный фонд, прежде чем старичков на теплоходах бесплатно катать начнет. Я думаю, это детки, заботливые детки пристроили их сюда.

Она внезапно стала грустной.

Ее родители погибли при штурме Мариуполя.

По их дому отработал прямой наводкой танк.

И не важно – наш или укроповский.

Работал до тех пор, пока не сложился пролет девятиэтажки.

До последнего не уходившие из квартиры родители навсегда остались там.

Танк этот тоже навсегда остался там, прямо на трамвайных путях.

Его заптурили.

Судя по тому, что эту «шестьдесят четверку» не убирали чуть ли не год – танк все же был укроповский.

Но от этого не легче.

Придавленную горем девочку увела с развалин тетка, родная сестра матери, жившая на окраине города…

* * *

Иннокентий Михалыч то ли не заметил отсутствия своего соседа, то ли сделал вид, что не заметил.

– На экскурсию собираетесь? – бодро спросил он после завтрака.

– Нет, Иннокентий Михайлович, я уже был в Рыбинске, по второму кругу неинтересно. Полежу, почитаю. Станет жарко, схожу в бассейн на пятую палубу… А Вам удачи! Рыбинск очень, очень красивый город!

Аким не то чтобы выпроваживал старичка, но был в крайнем нетерпении. Даже сам боялся, чтобы это как-то не прорвалось и не испортило все – вдруг пенсионер передумает, заупрямится.

«Но нет, за экскурсии уплочено, – успокаивал себя Аким, – старик врагам ни копейки потраченной не отдаст».

Иннокентий Михалыч, будто подтверждая его мысли, быстро собрался и ушел на причал, где уже начинали толпиться рассортированные по группам пассажиры.

– Счастливо оставаться!

И практически сразу же в дверь постучали.

– Я не могла дождаться! – Даша ворвалась в каюту такая свежая, такая стремительная, будто у них не было до этого бессонной ночи на корабле.

Она оказалась маленькая везде. От маленькой точеной шеи («древнегреческой», по словам Акима) и груди до маленьких бедер и крошечных ступней.

– Ты вся помещаешься у меня в одной руке! – восхищенно говорил Аким, не прекращая целовать ее.

У него восемь месяцев не было женщины, не считая десятидневного отпуска на Балтике, который он провел с женой и детьми в Балтийске у своего старого друга, боевого офицера спецназа, ныне военного пенсионера – рядом с легендарной базой гитлеровских кригсмарине Пилау, ныне центральной базой Балтийского флота.

Аким старался сдерживать себя с Дашей, быть нежным.

Но Даша просила его о другом, она хотела, чтобы он был сильным, даже грубым.

– Пойми, Егорушка (Акимова звали Егором), я хочу быть твоей, близко-близко к тебе, ближе не бывает!

Он понимал, что после всех этих мальчиков она хочет, чтобы он был большим и надежным. Он и был – большим и надежным.

И обожженным. Так же, как и она…

Когда Даша откинулась на подушку и закурила, Аким встал, приопустил стекло большого окна (иллюминаторы были на нижней палубе глухие, потому что до них долетали брызги, а в погоду и волна доставала) и погладил ее ласковую голову.

– Девочка моя…

Даша молча, долго посмотрела на него.

– Знаешь, милый – вдруг сказала она, – если бы не горе, не было бы нашей с тобой любви. Ты понимаешь это?

Егор и горе…

Да, он понимал. Он понимал, что война не только ломает и корежит людей и судьбы, но и выворачивает самое лучшее в них.

Если бы не война, так бы Даша и кувыркалась со своми мальчиками, ездила в Киев и Варшаву, в Европу и была бы наглухо законопачена от жизни новыми платьями, туфлями, айфоном.

Да и он жил бы совсем другой жизнью.

Далекой от нынешних боли и счастья.

…Когда вечером вернулся Иннокентий Михалыч, Акимов уже выспался.

Старичок, раздеваясь, подозрительно принюхивался в каюте.

– Иннокентий Михайлович, а Вы случайно не болели ковидом?

– Нет, Бог миловал.

– А жаль.

Пенсионер едва не крякнул от неожиданности и подозрительно посмотрел на Акима.

– Тогда бы Вы многое поняли. У человека, как Вы знаете, во время ковида пропадают обоняние и осязание. И человек понимает главное: не важно, чем пахнет воздух, – важно, сколько в нем кислорода. Он осознает наконец, что не важно, насколько вкусно то или иное блюдо, важно, сколько в нем калорий, витаминов и полезных микроэлементов.

Бывший культработник все также подозрительно посмотрел на разговорившегося соседа и внезапно спросил:

– Ну и как ее зовут?

Непрост, очень непрост оказался сосед Акима, и умен, и тактичен. Ведь его ночное отсутствие он наверняка заметил. А может быть, и еще что. Но ни словом не обмолвился.

– Спасибо Вам, Иннокентий Михайлович! – оценил это Егор. – За сдержанность и такт. Однако не пора ли нам на ужин? Чем-то нас порадует сегодня шеф-повар теплохода?

VII

Ипатьев монастырь

Как выяснилось, Даша в круиз тоже улизнула. И тоже в последний момент.

– Я будто чувствовала, что встречу тебя! – доверительно шептала она, прижимаюсь к нему в каюте.

За бортом теплохода шумел Ярославль.

Экскурсии уже давно уехали с причала, опустевший теплоход выдраивали члены экипажа. Даша с Акимом решили просто выйти в город, прогуляться.

Аким еще и с задней мыслью – купить рому себе. И вина – Даше.

Ему порядком поднадоели одинокие, мечтающие поскорее закрыть бар бармены на их размеренном пенсионном рейсе, Аким хотел просто сидеть с Дашей на пустынной корме за пустыми столиками с принесенными в пакете напитками и стаканами, смотреть со своей любимой в огромную волжскую ночь и говорить, говорить, говорить…

– Ну а ты от кого сбежала, девочка моя? Если не секрет…

Свою непростую семейную историю Акимов уже рассказызал Даше. Никого не обвиняя. Сказав: «Понимаешь, так бывает. Ничего не поделаешь…»

– Совсем не секрет, – спокойно отозвалась Даша, – был один… После того как я приехала в Москву, ну, походила на биржу, по каким-то волонтерским центрам, где помогают беженцам, – увидела,