После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

ты уж прости, что все вы здесь… они, – поправилась Даша, – какие-то расслабленные, что ли… То есть если у тебя есть московская прописка – то на работу не раньше десяти, с кофемашиной и печеньем, кулером и кондиционером, а главное – не надрываясь, спокойненько конопать себе потихоньку, и молодец!

Понимаешь, ведь у нас тоже до войны так было! Сидели в офисах, обсуждали тряпки. Вот и досиделись!

Знаешь, моя тетка, материна сестра старшая, смотрела на все это и приговаривала: «Чем одежней, тем безнадежней». Она умная женщина, верующая…

В Москве я сразу на разных сайтах, где работу предлагают, объявления дала, ввязалась в какие-то проекты… После выжженного Мариуполя, после недель в подвале, трупов на лестницах и возле подъездов, бродячих собак, пожиравших эти трупы…

Даша сбилась и неровно задышала.

– В общем, я не могла спать – и работала, работала, работала! Вела сразу по два-три проекта для телеканалов, студий документального кино, даже для элитных свадеб и дней рождения сценарии писала… Тем более что богатые придурки и у вас, и у нас одинаковы, вкусы одни и те же, да и сами они – одни и те же. Там война, кровь, смерть – а они перетекают туда-сюда, как ртуть в градуснике.

В общем, растолкала я тогда многих в нашей профессии, но и сама была еле жива. Это ты меня сейчас лягушонком в коробчонке зовешь, а увидел бы тогда – в чем душа держалась…

Тут и появился он, на большой черной машине, из областной администрации, что-то там с компьютерной безопасностью. Попросил за меня, взяли на хорошее место в Долгопрудный. По деньгам выходило то же, а беготни и бессониц в разы меньше. Вот я и прижилась, и на новой работе, и у него… Правда, не совсем у него, он был женат (кстати, и почему вы все женаты?).

Но в этом июле он пропал, перестал отвечать на звонки, заглох в Телеграме… В общем, я думаю, укатил с какой-нибудь очередной за границу, куда еще разрешают сейчас. А может, и с семьей уехал… Вот я и уплыла. От него, – весело закончила Даша и поцеловала Акимку в нос.

– Ты не ревнуешь?

Женатому Акимову стало не по себе, он вдруг почувствовал, как все их счастье задрожало, закачалось сейчас на волжских волнах, стало стукаться о причальную стенку, как ненадежный детский кораблик. Он даже головой затряс, чтобы столкнуть с себя это наваждение.

– Нет, милая, что ты, прости меня! Я просто уже не верил, что смогу быть так счастлив… Ты же сама говоришь, что сделана специально для меня. Девочка моя…

И он начал целовать ее с новой силой, как будто не было у них еще этого сумасшедшего утра.

* * *

В Ярославле они, естественно, барбадосского рома не нашли, но проверенный «Гавана Клуб» был тоже хорош, а для Даши Аким специально высмотрел южноафриканский «Сирах», сухой, но при этом густой и терпкий. С жирафом на этикетке.

– Ночи становятся холоднее, – пояснял он Даше по дороге к причалу, – «Сирах» (он же «Шираз») будет сегодня греть тебя изнутри. А я снаружи… То, что это Южная Африка, – гарантия живого винограда, а не виноградного порошка.

Знаешь, хозяева этого мира (во всяком случае, они так считают) сознательно увезли виноградники из Старого Света. Слишком уж наловчились итальяшки и французы за последние века из тонны винограда делать сто тонн вина. На продажу. И какой там отжим – первый, второй, третий, – сегодня уже не разберешь. Вот хозяева мира и увезли виноделие для себя – на новые земли. Ротшильды – в Южную и Северную Америку (Чили, Калифорния), а Рокфеллеры – в Южную Африку.

Хочешь пить настоящее вино, бери эти страны. Хотя там тоже подделок хватает, чилийское, например, уже на моем веку испортилось. Ну или наше ворье, поставщики-экспортеры, испортили. А вот Южная Африка, да и Австралия – эти пока держатся…

– И откуда-то ты все знаешь? – дурашливо протянула Даша.

– Живу долго. Пока тебя не нашел, много времени было… – ответил серьезно Егор.

…Ночью Даша взобралась Акимову на колени, лицом к нему, склонила голову, щекоча ему глаза и нос коротко постриженными волосами, и, медленно целуя, сказала:

– Спасибо, милый! Твой «Сирах» и правда греет меня… А теперь погрей и ты, изнутри… А то ведь я, глупенькая, ничего не пододела снизу…

Их сумасшедшее счастье медленно и томительно кружило по пустынной площадке на корме теплохода, и все то, чего не было и никогда не могло быть в их жизни, оказывалось рядом – на расстоянии дыхания, ищущих губ, маленькой, судорожно сжатой в сладкой муке руки.

…А потом была Кострома.

– Девочка моя, сегодня поедем со всеми, сегодня – Ипатьев монастырь. Женский.

– Я в монастырь еще не собираюсь, – балбесничала Даша. – Да и ты меня не отпустишь.

– Не отпущу, но с собой возьму, на экскурсию. Понимаешь, милая, здесь, в Костроме, в Ипатьевском монастыре, все начиналось – все, за что мы сейчас воюем.

– Тогда расскажешь?

– Уже рассказываю…

Они отыскали женщину с табличкой номер «4», это была их группа, сели в удобный экскурсионный автобус и поехали по древнему русскому городу – к древнему русскому монастырю…

– Какое чудо!!! – Даша восхищенно рассматривала роспись Троицкого собора монастыря. – Почему они не разрешают фотографировать?

– Деньги.

– Да какие это деньги? По сто рублей за разрешение. Вот в Италии, Джотто – пожалуйста, фотографируй…

– Кто это тебе сказал? Там за фотосъемку сразу на гильотину. Или это во Франции…

– Работы по росписи Троицкого собора были начаты в 1654 году, – рассказывала экскурсовод, – стены храма расписывала артель костромских художников под руководством одного из лучших мастеров того времени, Гурия Никитина.

Роспись Троицкого собора Ипатьевского монастыря – одна из последних работ этого выдающегося художника (дата его рождения неизвестна, а умер он в 1691 году). Все сюжеты росписи объединены в три главных цикла – основные догматы христианства, земная жизнь Христа и деяния апостолов.

Все фрески многофигурные, с большим количеством действующих лиц. Роспись выстраивается как единый декоративный ансамбль…

– А почему ты про Джотто вспомнила?

– У этого Гурия Никитина такой же глубокий темный синий, как у Джотто.

– Скорее, у Джотто такой же. Пишут же про него в справочниках: «преодолевал византийское влияние». Вот он преодолевал, а Гурий Никитин продолжал, так что все права на первородство глубокого синего у него.

– Рублев тоже продолжал, а у него светлый, небесно-синий…

У Акима перехватило горло: где эта девочка из Мариуполя, телевизионщица, поломанная войной, могла всего этого набраться?

Он с нежностью посмотрел на Дашу и притянул