После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

– Моя, мариупольская…

VIII

Мыши на корабле

– А тебя не смущает, что твои таблетки пахнут, как кошачий лоток? – ерничала Даша.

Характерный запах витензима, выписанного Акиму для скорейшего заживления внешних гематом и внутренних ушибов после перелома ребер, смущал его очень даже.

– Ну да, кошки, мышки… Город Мышкин, любимая, – это финальная точка нашего круиза!

– И мы с тобой, как две мышки, – на корабле… Или уже бегущие с корабля… – Даша стала серьезной и грустной.

– Девочка моя, не говори так! Ты же знаешь, у нас с тобой здесь время, как там. День за год, а то и больше. Пойдем!

Город Мышкин полностью оправдывал все связанные с ним надежды и домыслы путешественников. В Музее мышей их встречал Мышиный король с королевой и мыши-стражники в доспехах и с алебардами.

История человеческой эволюции – от мыша до человека.

– После обезьяны Дарвина я уже ничему не удивляюсь, – легкомысленно и достаточно громко сказала Даша.

– А Вы никогда не задумывались, почему в качестве лабораторных животных для всякого рода опытов и апробации медицинских препаратов используют именно мышей? – повернулся к ней сотрудник музея. – Потому что строение внутренних органов мышей и человека идеально совпадают. Вы даже не представляете, сколько миллионов людей обязаны жизнью простым лабораторным мышкам…

– Мы с тобой – тоже лабораторные мышки, – совсем тихо шепнула Даша Егору, – и кто-то на нас что-то испытывает…

– Мы любим друг друга, девочка! Это самое главное испытание. После всего, что мы потеряли там…

Затем у них был Музей валенка, удивительный и тоже, как и Музей мышей, – единственный.

– Эти уроды называют нас «ватниками». А вот валенками не называют, и знаешь почему? Валенок – это что-то милое, теплое. Если человека называют «валенок» – это не обидно, значит, он недотепа, лопух. Но не враг. А вот «ватник» – это ГУЛАГ, штрафбат, уголовники, упыри из НКВД, все то, чем и нас, и вас кормили все эти годы. Даже не кормили, пичкали. «Вот вы, русские, какие!..»

– Смотри, смотри! Валенок – самолет!

– А вот поезд из валенков…

– Егор, а вот валенок-жених и валенок-невеста! Это мы с тобой! Лопухи и недотепы…

– Помнишь, в Музее мышей скелет летучей мыши вниз головой?

– Помню…

– Это грушники после ядерного взрыва, – улыбнулся Аким. – Я фотку своим ребятам уже послал, мы же отряд специального назначения, и на шевроне у нас летучая мышь со змеей в когтях. Змея – символ врага, измены, предательства…

– Постой, Большой, насчет ядерного взрыва… Все так серьезно?

– Не знаю, девочка моя, не знаю. Но пока все идет по нарастающей.

* * *

В милом Мышкине им в очередной раз повезло с вином для Даши – опять попался южноафриканец, тот же «Сирах», только другой производитель, и на этикетке был уже, кажется, носорог.

Но натуральное виноградное вино было то же самое, возможно, с иными оттенками, но именно оттенками, потому что благородный «Сирах» (он же «Шираз»), спасенный от предприимчивых и жадноватых французов не менее предприимчивыми евреями и англосаксами уже для себя, сохранял свой глубокий, ни с чем не сравнимый вкус за тысячи лье от долины Рона, где он впервые появился на свет.

Теплоход, который шел шесть дней с большими дневными остановками в великих приволжских городах, в последнюю ночь торопился наверстать все упущенное время и шел очень быстро. Они возвращались.

Последняя ночь была грустна.

В ресторане корабля капитан и члены команды поздравляли пассажиров с благополучным завершением круиза, чокались шампанским и чему-то шумно радовались.

Даша с Егором ушли на свою любимую пустынную площадку на корме и, держась за руки, смотрели в темные воды Волги, уносившие их счастье куда-то туда, где оно останется навсегда. Нетронутым. Сияющим, августовским, осыпанным ночными звездами, играющим солнечными зайчиками на стенах каюты по утру.

– Большой, ты мне будешь звонить? – губы у Даши подрагивали.

Егор молчал, чтобы не соврать.

Ему предстояла непростая встреча с женой. И дети, которых он обожал и ни за что бы не оставил. Ни за что!

– Его-ор! – позвала Даша.

Он очнулся.

– Любимая, любимая, любимая… – все, что мог он сказать сейчас.

Аким целовал Дашу не отрываясь – в нос, губы, глаза, в маленькие уши и шею.

– Любимая, любимая…

Она стояла, подняв голову, вся вытянувшись вверх, к нему, к их любви, к их огромным волжским звездам.

– Пойми, дорогая, это все, что с нами было, это навсегда.

Даше пришло очередное сообщение на телефон. Последние два дня ей часто приходили сообщения, на которые она не отвечала.

К себе в каюту она уходила очень-очень задумчивой.

* * *

На Северном речном вокзале встречающих было немного.

Акима, понятное дело, и некому было встречать.

А вот Даша как-то резко изменилась за эту ночь. Побледнела, притихла. Отвечала нехотя, все больше молчала.

«Наверно она ждет от меня каких-то решений… Каких-то слов… Но что, что я могу ей сказать? Врать, как все врут друг другу? Не так у нас с ней, не так… Незачем все это портить словами!»

– Даша, – все-таки начал он, подходя к ней, когда теплоход отдал швартовы в Москве.

– А, Егор… – вздрогнула Даша, стоявшая у борта со своим чемоданчиком на колесах. – Горе мое. И счастье. Не надо, не говори сейчас ничего…

– Я люблю тебя!!!

– Я тоже тебя люблю… И всегда буду любить… Прощай!

И пошла вниз по трапу. Подойдя к дороге, где толпились отъезжающие и сигналили друг другу уже заказанные такси, Даша посмотрела по сторонам и медленно пошла к большой черной машине.

«Ленд Ровер» – отметил про себя Аким, спускаясь с корабля.

Когда он наконец выбрался из толпы – ни Даши, ни машины не было.

IX

Возвращение

– Ты знаешь, я не лезу в политику. Когда приехала из Мариуполя в Москву, я вообще не понимала, как так можно жить? Как они все живут? У тебя нога горит, жженым мясом воняет, кожа лопается и пузырями пошла, одежда, где не сгорела, – прикипела к телу… а человек сидит, отвернувшись от пожара, смотрит в телевизор или уткнулся в мобильник, пиво тянет, по телефону про отпуск в Египте с дружками разговаривает…

В моем родном городе их одногодки гибнут с той и с другой стороны, глотки друг другу рвут, головы в упор из автоматов мозжат… А эти о Египте… Так было у меня поначалу в Москве. Спать не могла. Я тебе рассказывала…

– Я помню, девочка…

– Вот ты говоришь – Ипатьевский монастырь, Россия… Ты знаешь, за что воюешь. А ты знаешь, что знаю