После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

у которого осколок два сантиметра не дошел до позвоночника, арамидный разгрузочный пояс спас, – даже не госпитализировался, трясет сейчас своей рыжей бородой над картой, думает. Пытается угадать, какую следующую задачу нарежут ему генералы.

Рядом Даша…

И это – настоящая жизнь.

Он отвернулся от моря и посмотрел на город-призрак.

С февраля этого года Мариуполь здорово изменился. На месте руин росли новенькие чистенькие микрорайоны, залатывались и стеклились выжженные девятиэтажки, блестел и дрожал в прощальном сентябрьском мареве свежий асфальт на улицах.

– Посмотри, любимая, город из своего покореженного, опаленного нутра, из закопченных, поломанных ребер выталкивает наружу новую неубиваемую жизнь!

Даша подняла голову и присела, но не обернулась в сторону города, она сидела, чутко прислушиваясь к себе, внутри нее творилось что-то очень, очень важное.

Она пропустила восторженную, полную красивостей реплику Егора и услышала только последние слова.

– Да-да, – повторила Даша, – новая жизнь…

И почему-то заплакала.

Бахмут, сентябрь 2023 г.

По ту сторону глины

Рассказ

Екклесиаст 3:20 – Еккл 3:20[15]

Иов 10:9[16]

Узбека не могли достать уже второй месяц.

Ждали, пока пойдет дождь. Или снег. Или вообще что-то такое пойдет, что не смогут летать эти чертовы дроны!

РЭБ[17] не ждали.

Где-то он был, работал, но только не у нас.

Коптеры хохлов ходили по головам, заглядывали в блиндажи и даже гонялись за одинокими мотоциклистами, рискнувшими ехать вблизи ЛБС[18] днем.

Единственное ПВО, которое мы видели, – это была «шилка»[19], ровесница самых старых из доброволов. Она бодро взревывала, рывками ездила по Кодеме и поливала бездонное небо железом из счетверенной 23-мм «зушки»[20].

Иногда работала ночью, по теплаку.

Тогда сидевшим на «ноле» казалось, что хохол зашел в тыл и там его встречают из крупнокалиберного.

Это, конечно, нервировало.

Но стоявший справа дивизион «дэ-двадцатых»[21] работал не смолкая, работал, судя по всему, неплохо, потому что время от времени обозленный хохол накидывал по нашей арте из ствольной и реактивной, но достать не могли.

Головастый комарт поставил свои гаубицы за крутым отвалом глиняного карьера, поэтому все, что летело по прямой или настильной, его не брало. А минометам было далеко. «Хаймарса» в тот момент тоже на нашем участке фронта не нашлось, а то б, конечно, не пожалели.

Работающая своя арта ободряла пехоту, но вот вражеским «птичкам» ничем помешать не могла.

Ходили и днем и ночью.

Подступиться к «двухсотым» было невозможно.

Ночью следили через теплаки[22], любые шевеления наших давили артой и сбросами, особенно усердствовала крупнокалиберная летающая нечисть со стодвадцатыми минами. «Баба-яга» нацистов ночь за ночью летала над нашим «нолем» в поисках техники и арты.

И Узбек лежал уже очень долго.

Говорить «тело» или «двухсотый» о нем не могли.

Пока он был там – он был как живой.

Хотя в батальоне уже знали, что его «задвухсотило».

Главное, что не его очередь была идти на передовой НП[23]. Хотели вообще «кашников» послать, бывшие зэки были ребята надежные, наш командир их хорошо обстрелял на полигоне (что вообще-то с «кашниками» бывало, прямо скажем, нечасто, многие кадровые относились к ним как к мясу и гнали «шторма Z» в самое пекло неподготовленными).

В общем, зэки понимали, что нужно искупать, и шли в горячее спокойно и убежденно. Статьи почти у всех были тяжелые, а что у этих спокойных на вид мужчин творилось в душе, попробуй пойми.

Но Узбек вызвался сам.

Хотя какой Узбек! Чистокровный русак, девяностые провел в бывшей Узбекской ССР, вот и все узбечество. Но позывной прилип, он и не возражал.

* * *

– Давайте я хоть голову принесу! – в сердцах сказал Минор, когда очередная группа разведчиков вернулась ни с чем. – Голова и так уже еле держится! Отправим в госпиталь в Ростов, на экспертизу ДНК. Ну что за дела? Второй месяц пошел, а Узбек все БВП[24]! – старшине никто не возражал, но командир посмотрел так, что всем стало понятно: по частям бойца возвращать не будем.

Сказать, что разведгруппа вернулась ни с чем, – не совсем правильно. Нахватались осколков на полпути к бывшему НП.

Едва разведосы выдвинулись за «двухсотыми», со стороны укропов выкатился танчик и отработал по ним. Три раза.

Слава Богу, что не напрямую, наводили по «птичке». Первые два совсем далеко, а вот третьим почти накрыл.

Обратно уже тащили одного контуженого, двух еще посекло осколками, но несильно. В мягкие ткани.

Начмеда, увязавшегося с разведкой, – в совсем мягкие. Он еще месяц потом сидеть не мог и на совещаниях у командира стоял столбиком.

Телевизионщикам, приехавшим в батальон снимать кино про наших медиков, он, помолчав, скажет: «Посекло конечности».

Если вдуматься – так оно и есть…

– На нем уже два, а то и три слоя хохлов! – будто оправдываясь рассказывал Варан, командир разведгруппы. – Мы метров на сто в этот раз подошли.

«Казбек», передовой НП батальона перед «железкой», хохол отжал, но закрепиться не успел.

Там его накосили особенно много.

Накаты украинской пехоты под Бахмутом были как-то особенно бессмысленны и безжалостны в первую очередь по отношению к своим.

Это мы после узнаем, что за ними стояли баты «Айдара» и «Азова».

Получается, как заградотряды.

Стоявшие против нас две бригады теробороны к исходу лета только и были способны, что стоять.

Да и то только потому, что у нас сил наступать не было.

Враг еще несколько раз пытался зайти на «Казбек», но безуспешно.

А когда они вышли за «железку» выше наших позиций, батальону пришлось откатиться на восемьсот метров. НП так и остался ничейным.

«Двухсотых» не могли забрать ни мы, ни они.

Кроме Узбека там оставалось еще двое наших, «кашников».

Хотя и сам Узбек был из «кашников», правда, уже бывший.

Потому что, когда заслужил свое УДО в мясорубке под Бахмутом в июле 2023 года, остался на контракт.

Так и сказал: «до Победы».

Так и сказал.

* * *

Анна Михайловна после семидесяти стала глохнуть, в последние года полтора как-то особенно быстро.

Врач в районной поликлинике только плечами пожал:

– Что Вы хотите, дорогая? Загляните в свой паспорт, все согласно возрасту.

Сказал по-доброму, но Анне Михайловне стало совсем грустно.

В последнее время стена между ней и миром стала еще прочнее и молчаливее. Особенно остро она почувствовала, что отошла от людей, после посадки сына.

До этого отчуждение было не так заметно, но