После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

Такое ощущение, что так и задумано, чтобы к старости человек оставался один, как в младенчестве. С той лишь разницей, что маленький человек радостно надувает розовые пузыри и сам верит в них, а в старости – с грустью смотрит, как они лопаются.

Но должно же что-то оставаться, что не лопается?

Собственно, ради чего и было все это?

Анна Михайловна поняла, что для нее это – сын и Бог.

И воспоминания.

В общении с ними глухота не мешала.

Особенно с Богом.

Как и все в ее поколении, она пришла в Церковь в 90-е. То есть была тайно крещена бабушкой в конце 40-х, но после этого пятьдесят лет достаточно бодро строила развитой социализм.

Вообще-то Анна Михайловна строила свое семейное благополучие и работала, но как-то так незаметно получалось, что вместе с этим строился и развитой социализм.

И надо сказать, неплохо строился. Потому что девочка из учительской семьи, выросшая в служебном одноэтажном деревянном доме на две семьи в маленьком зауральском городишке, сначала окончила институт, потом вышла замуж, как молодые специалисты, они сразу же получили с мужем двухкомнатную квартиру в областном центре и стали жить.

Все это без каких-либо сверхусилий. Они просто работали и делали то, что умели. И делали это хорошо.

Постепенно в доме появились холодильник, стенка с книгами и хрусталем, цветной телевизор и стиральная машинка. Электричество стоило копейки, газ и центральное отопление были.

Хуже было с детьми.

Игорек, родившийся первым, был их радостью и, что там говорить, больше забавой.

В отсутствие бабушек и дедушек государство взяло на себя заботу о своем маленьком будущем гражданине – так в их жизни появились ясли, детский сад, потом школа и продленка, летние пионерлагеря, куча кружков, где Игорь, правда, не особенно приживался.

А молодым родителям было время пожить и для себя.

Правда, из-за этого «пожить для себя» и случилось их главное семейное несчастье: уже через год после рождения сына Анна Михайловна опять забеременела и после долгих колебаний, советов с подругами и консультаций с доброжелательными эскулапами решила сделать аборт.

Муж ее полностью поддержал.

У молодых родителей были какие-то амбиции, надежды на карьерный рост.

Сейчас и не вспомнишь.

Какие были амбиции и надежды на рост у неродившегося братика или сестренки Игоря, никого в ту пору не интересовало.

После операции довольно быстро стало понятно, что детей у них больше не будет…

Перестройку и перестрелку, развязанную на межнациональных просторах их бывшей единой Родины, они восприняли бодро, в соответствии с твердыми телевезионными посулами и несомненными газетными заверениями.

Привыкшие за пятьдесят лет верить напечатанным буквам и посаженным в телевизор головам, Неустроевы (а именно такую фамилию по мужу получила Анна Михайловна) все же немного растерялись в 91-м.

И совсем растерялись в 93-м, когда их родной машиностроительный завод, которому оба отдали без малого тридцать лет жизни, стал собственностью их бывшего директора с короткой и деловитой фамилией Шульман.

Правда, Аркадий Борисович сам немного растерялся от происшедшего, а через непродолжительное время потерялся вообще, продав завод какому-то кооперативному банку.

Говорили, правда, что Шульман вскоре нашелся, и не где-нибудь, а в Израиле. С молодой красивой женой. Но вот именно с этой женой, которую бывший директор прихватил с собой с последнего курса областного техникума, оказалось что-то не так для богоизбранного гражданства, и чета новых обитателей свободного мира растворилась где-то на просторах Восточной Европы, в более веротерпимых палестинах.

Завод, производивший много чего (в том числе и для оборонки), постепенно скукожился до производства паяльников и электророзеток, но когда в двухтысячные выяснилось, что и это дешевле везти из Китая, станки и цеха распилили на металл и вывезли, оставшиеся стены послевоенной всесоюзной постройки обшили сайдингом, после чего оказавшиеся абсолютно пустыми и удобно расположенными площади сдали в аренду.

Родители Игоря к тому времени уже подходили к пенсии и пережили перекройку страны и жизни легче, чем сын. Во всяком случае, виду не показывали. Правда, голосовать стали за КПРФ.

А вот Игорь, тот на последних аккордах советского патриотизма, когда забирали в армию, сам попросился в Афганистан – и, как рассказывал потом матери, хлебнул по полной, сопровождая колонны за «ленточку» и обратно.

Слава Богу, на броне, а не за баранкой.

Потому что насмотрелся на пылающие колеса «Уралов», прыгающие по дороге после подрыва, и клубящиеся желто-багровые костры бензовозов, зажженные из засады душманами.

Помимо татуровки «ДРА» на правой руке и медали «За отвагу» на левой стороне кителя младший Неустроев привез домой из Афгана еще настоящую мужскую дружбу.

Армейские фотографии сына Анна Михайловна хранила особенно бережно.

На большинстве из них он был запечатлен с узбеком Анваром из Самарканда, с которым крепко сошелся на службе. Долгими ночами в расположении в ожидании очередного минометного обстрела духов Игорь зачарованно слушал рассказы друга про его сказочно красивую родину, площаль Регистан, гробницу Тамерлана, Золотую мечеть, Старый глиняный город.

Вспоминал свой серый областной центр, машиностроительный завод и текстильную фабрику, ПТУ и промзоны.

Никакой романтики эти воспоминания в нем не пробуждали.

А вот золотые дыни и истекающие медом персики, слепящий на солнце кудрявый виноград и черноокие девушки с быстрыми пугливыми улыбками – все это виделось очень отчетливо и празднично.

Два года действительной оказались короче, чем тысяча и одна ночь. Да и не все ночи за «лентой» сопровождали восточные сказки Анвара. Прямо скажем, далеко не все.

Но и услышанного и пережитого было достаточно, чтобы к дембелю друзья решили, что поедут в город Хромого завоевателя и солнечного виноградного вина вместе.

Так и поступили.

К родителям Игорь приехал уже спустя несколько месяцев, устроившись на работу в тамошний автосервис, где трудился отец Анвара. Приехал он не один, а с девушкой, которую встретил в Самарканде.

Познакомить родителей с будущей женой до свадьбы было обязательным в единой еще тогда стране.

И хотя жену себе Игорь нашел русскую, жизнь вокруг него начиналась все больше узбекская.

Анна Михайловна смотрела по телевизору, как выводили войска из Афганистана, и плакала.

Ей было жалко, что служба ее сына оказалась никому не нужна.

СССР вскоре развалили, и она из писем сына узнала, что полосатые халаты в центре недавно еще современного города, где теперь жил Игорь, стали гораздо более уважаемыми, чем выбеленная до хлопковой основы «афганка» воина-интернационалиста.

Потом он написал, что безотказный Анвар погиб в перестрелке: местные «афганцы» самоорганизовались для рэкета по национальному признаку и попросили помочь при дележе городского рынка.

Игорь