Пьесы и тексты. Том 2 - Михаил Юрьевич Угаров

«Друг мой, Николай!.. Ты ни в чем не виноват, и не надо корить себя за это. Твой Толик, он ненавидел тебя, все ждал, когда ты будешь совсем беззащитный. Дождался и воткнул нож. Вот и получил свое, безнаказанно такое делать никому не позволено! Пускай не говорит „любовь“, только люди без сердца способны на это! И ни один честный человек тебя, Николай, не осудит! Прощай, жду ответа, горячо тебя обнимаю и хлопаю по спине! Твой друг Алексей».

Я помолчал, представил себе почтовый ящик, такой висел на стене дома напротив. Вот щель его проглотила конверт, брякнула железной челюстью.

Наверное, чего-то я не знаю, самого главного, а туда же! – берусь судить. Для окончательного суждения мне не хватает знания.

Конечно, ответа не будет.

«Хорошо, – говорил я. – Я готов представить себе даже могилу в песках, где лежат, обнявшись, Николай с Толиком, два друга, где посажены тамариск и саксаул, чтобы не выдул ветер их белых косточек и не покатил их по барханам на смех казахам».

Но поверить в это я не могу. Просто ему скучно теперь со мной переписываться, Николаю. Как скучно дружить с двоечником, потому что он, Николай, знает теперь все, а я ничего, на все вопросы он уже получил ответ, а мне еще долго ломать голову!

В дверь постучали.

Не успел я сказать: «Войдите!» – как дверь открылась и в комнату бочком вошел Николай.

Я встал, и коленки мои громко хрустнули.

Белобрысая челочка на лбу, руки в карманах.

– Дай трешку! – сказал он мне. Спокойно сказал, дружелюбно, не очень-то и прося, уверенный, что я дам, а как же?

Я полез в Большую советскую энциклопедию, долго листал ее, пока не нашел между страниц трешку.

– На! – сказал я и подал трояк. Он взял.

Это была старая трешка, давно уже потерявшая силу. Три рубля – уч сум – уш сум – грузинская тонкая вермишель – уч манат – трус рублиа – трей рубле – трис рубли – уч сом – се сум – армянская грубая вермишель – уч манат – колм рублиа. С кремлевской зеленой башней, с Кремлевским Дворцом, с зеленым Иваном Великим.

В энциклопедии я хранил коммунистические деньги, у меня был рубль цвета пожухлой травы, его звали рябчиком. Была десятка с красным лысым Лениным. Фиолетовый лысый был на четвертной, там на просвет были видны пионерские звездочки. «Подделка государственных казначейских билетов преследуется по закону».

Он обрадовался, зажал трешку в кулаке, широко улыбнулся и сказал:

– Ты меня спас! – И рывком протянул руку. – Борис, – сказал он.

«Все-таки челочка! – сказал я, разглядывая Борю. – Всетаки падает она на лоб. Вон как он вспотел, лоб под челочкой от радости вспотел, что трешку дали, старую трешку, ненужную!»

– Зачем ты пьешь, Боря? – тихо, но строго спросил я.

– Жена! – развел он руками.

– Разве ей приятно видеть тебя таким?

– Она у меня некрасивая и злая. Ведь я ее брошу, если брошу пить. А она меня любит.

– Любовь, значит?

– Да! – сказал он, обрадовавшись, что я так быстро его понял.

Я хотел было сказать ему все, что я об этом думаю, о любви и прочем. Только он меня не будет слушать, потому что не терпится ему выпить, ему жжет руку моя трешка.

– Спасибо тебе! – сказал он, пятясь к двери. – Мало таких осталось, в ком интерес и сочувствие, кто в Бога верует! А я вот, знаешь, не верю, я агностик.

– Кто? – спросил я.

– Агностик, – опустив глаза, повторил он.

– Ага! – сказал я, и он испуганно посмотрел на меня, почувствовав в моем голосе угрозу. – Агностик!.. Значит, двоечником в школе был? Все вы, кто прогуливал, кто колы получал, кто курил по туалетам вместо ботаники, – знаю я вас, вы теперь – агностики!..

Он испуганно прижался к двери.

– Мир непознаваем?! Ни фига! – наступал я на него. – Еще как познаваем! Как дважды два, как семечки, только нечего было ботанику прогуливать!

Боря кроткий, он никогда не знает, что ответить.

– Куда делся Николай? – спросил я его напрямик. – Где твой отец?

– Ушел, – сказал Боря. – Так это ж все знают.

Я посмотрел ему в глаза, четко и раздельно сказал:

– Все ты врешь. Все вы врете. Все неправда.

Он постоял, не зная, что делать, потом улыбнулся, пожал плечами и вышел.

Тогда я пододвинул стул, положил перед собой чистый лист и написал на нем: «Все неправда».

К вечеру список мой был готов.

Все неправда

1. Никакой не Турксиб.

2. Шульц. Туся и Лёля здесь ни при чем.

3. В письме из Лиепаи ничего такого не было.

4. Неправда, что я не любил свою жену.

5. Я вовсе не хотел от нее избавиться.

К концу работы на меня навалилась такая усталость, что я лег навзничь и у меня не было сил даже прикрыть глаза, хотя их больно слепил свет.

Я твердо решил не раскисать, собрал силы, встал и бодро прошелся по комнате. Взял в руки мой список и громко зачитал его. Голос мой был чужим, я нарочно так делал, как будто это не я, а кто-то другой, я же должен его опровергнуть.

Но я не смог возразить ему, как будто все, что было зачитано, все правда.

Немного подумав, я перечеркнул все пять пунктов и погасил свет.

Я долго не мог заснуть, а когда проснулся, то мне захотелось пить. Я пошел на кухню, но оказалось, что там полно народу.

– Извините, что разбудили, – шепотом сказал мне молодой человек, сидевший за столом с краю. – Мы здесь тихонечко, свет не зажигаем.

Компания прыснула, но тут же зажала ладошками рты, приглушая смех. И я все понял. Ведь я вышел на кухню в одних трусах.

– Извините, – развел я руками, – вот залил брюки, теперь они сохнут, а других у меня нет. Вы не смотрите, я на минуточку, попить.

– Это вы нас извините, – сказала компания, – это мы на минуточку, у нас сейчас колонна тронется. С Первым вас Мая!

Хорошенькая девушка в беретке протянула мне рюмочку с тонкой ножкой и сказала:

– Выпьемте? За мир, за май, за труд!

– Вы – Римма! – ахнул я.

Всегда нужно думать о последствиях. «Сначала подумай, потом сделай», – говорили мне с детства, и я сам так говорю, но всегда получается наоборот. Не нужно было этого говорить. Сказал и пожалел.

Я сидел на кухне один, на столе лежала фотография – первое мая сорок седьмого года, на демонстрации. Я тупо смотрел на нее и смотрел, водил по ней пальцем и шептал: «Это Лёля, Это Туся. Это Шульц. Это Николай. А вот это – Римма!»

Вошла Ольга Дмитриевна в ночной рубашке и сказала:

– Правило первое – чужого не бери!

Забрала карточку и, шаркая тапками, ушла.

11

Я проснулся оттого, что солнце ярко светило в мое окно. Пожалуй, такое впервые за все время моей жизни здесь. В косом солнечном столбе, падавшем из окна, крутились золотые пылинки, и мне захотелось курить, чтобы и дым от сигареты тоже попал в этот солнечный столб. Он обычно так красиво вьется, делает обручи и спирали, когда попадает в центр луча.

Я опустил ноги на прогретый солнцем пол, прямо в золотое пятно, и мне сделалось хорошо от горячего паркета и от того, что вот такое утро еще может быть в моей жизни.

Я потянулся за сигаретами и увидел, что я не один. За столом, спиной ко мне, сидела незнакомая девушка в пальто, она ела яблоко и смотрела в окно.

Я осторожно поднял ноги с полу и накрылся пледом.

Девушка положила огрызок яблока на стол и отерла ладошку о юбку. А потом повернулась ко мне.

– Ой, – смутилась она. –