Пьесы и тексты. Том 2 - Михаил Юрьевич Угаров

– Я соврала тебе вчера, – опустив глаза, сказала Катя. – Я любила тебя всегда и люблю теперь, и не будем больше об этом!

Она отпила из моей чашки кофе, хотя ее чашка стояла рядом почти полная. Мне захотелось сказать ей что-нибудь такое, что поссорило бы нас с ней, и никогда больше мы не завтракали бы вместе по утрам.

Я поймал ее взгляд, полный неприязни, она быстро отвела глаза. «Почему? – удивился я. – Что я такого сделал? Я положил на стол часы, потому что ровно четыре минуты нужно взбивать яйцо, вот я и стал его взбивать, что здесь такого, честно четыре минуты я взбиваю яйцо, а что – нельзя?!»

Завтрак был закончен в молчании.

Уходя, Катя сказала:

– Никогда так не делай!

– Что такое? – возмутился я.

– Игорь всегда по утрам взбивал себе яйцо ровно четыре минуты! – ответила она и, хлопнув дверью, ушла.

– Я не отвечаю ни за какого Игоря! – кричал я ей вслед. – До Игоря мне нет никакого дела, сколько хочу, столько и буду взбивать яйца, могу взбивать их часами, и это не касается никого, кроме меня, и я не намерен платить по чужим счетам!..

Я не сказал Кате, что моя жена всегда отпивала из моей чашки, хотя ее стояла рядом и была полна.

Не знает Катя и того, что, разглядывая ее лицо, я увидел в ней ее маму, которую не видал никогда. Та же жесткая складка у рта, та же готовность в любую минуту дать отпор, если вдруг кто зарвался, та же мелочная бабья властность, пришедшая к ней после долгого и тяжелого пути, на котором чего только старая кляча не повидала…

Я убирал со стола остатки завтрака.

Игорь… При чем тут Игорь? При чем тут моя жена и противная Катькина мать? Я с отвращением свалил грязную посуду в раковину, как будто это была их посуда, как будто они только что завтракали вместе с нами. И Анюта с Николаем, крутившие когда-то здесь роман, тоже сидели с нами за столом, ели наши бутерброды с сыром, хотя они давно умерли и это им ни к чему.

Вот и хорошо, – сказал я. – Не нужно оставаться с Катей один на один!

9

Поздним вечером я закончил разбор вещей, которые остались от Анюты. Это был типичный детский тайничок, где хранятся сокровища. Мы, мальчики, называли это кладом. А у девочек по-другому: секретик. У нас кусочек магнита, гильза и ниппель от велика, у них – стеклышки, фантики, золотинки и серебринки от конфет и шоколадок.

Я разложил вещи на три кучки вдоль по подоконнику.

Первую, левую, кучку я назвал «Николай».

В ней оказался «Путеводитель по Московскому и Новому зоопарку с подробным планом» издательства МКХ 1928 года, цена 50 копеек.

Туда же я положил и почтовый конверт, на нем было напечатано зеленым: «Трудящийся, вступай в ОСОАВИАХИМ, иди в самозащиту ПВО!»

В конверте было письмо:

«Милая Анечка золотое твое сердечко жаль что у тебя нет денег здесь тоже занять не у кого. У нас сахар кусками 40 к. песок 30 к. крупа 12 к. макароны и вермишель заменяем домашней лапшой. Покупала коммерческий хлеб он у нас 1-50 к. Сахар посылай кусками можно леденцов а другого не надо они замерзнут. Хочется сварить супу горячего т. к. холодно. Дома не очень тепло. На днях умер А. М. в больнице. Она в это время тоже была больна воспалением легких сейчас поправляется но ей не говорят. Будь здорова бобик моя дурочка пиши скорее крепко целую мама. 8/XII-33 г.»

Левую кучку я завершил двумя железнодорожными картонными билетами с аккуратной дырочкой посередине каждого. До станции Тоннельная Сев. – Кавказ. ж. д., поезд № 99, вагон № 7, места 11 и 12, стоимостью 20 руб. 10 коп. каждый.

На этом кучка Николая была закончена.

Я приступил ко второй группе вещей, где была отражена другая, после Николая, жизнь Анюты. Главной здесь была почтовая открытка, на обороте которой было меленько и старательно выписано:

«Анна Прокопьевна! Вчера я вырвал твой адрес из рук Евг. Жуковой из Серпухова, куда я уезжаю 5 июня утром. Завтра между 3-4 часами я хочу зайти к тебе, т. к. около 2 часов должен побывать у Слепениных и проститься с ними. Зачем так поздно узнал я твой адрес? До встречи, целую крепенько, Андрюнин Константин. 2/VI-47».

Сюда, в андрюнинскую кучку, я положил и обертку от шоколада «Золотой якорь».

Курортные книжки: Гопри (она же Голая пристань), где бедную Анюту лечили грязью. Джермук с термальными углекислыми водами до 64 градусов, их Анюта приняла в виде ванн ровно двадцать одну.

Маленькая узкая фотография девушки, качество очень плохое, на обороте надпись: «Даша Блинова 17½ лет в итал. костюме».

И наконец, завершала эту кучку коробка из-под папирос «Казбек», внутри которой лежала маленькая, со спичечный коробок вырезка из газеты, где в рамке мелко напечатано:

«Андрюнин Константин Иванович, прож. Оружейный пер. 45, кв. 4, возбуждает дело о разводе с Андрюниной Тамарой Никитичной, прож. Оружейный пер., д. 45, кв. 4. Дело подлежит рассмотрению в нарсуде 5-го уч. Бауманского р-на г. Москвы».

И наконец, последняя кучка вещей.

Фотография очень симпатичного, правда чуть полноватого, молодого мужчины в шляпе, в плечистом драповом пальто. На обороте загадочная надпись: «Шелунов – муж Шелуновой».

Разбор Анютиных вещей я закончил на пожелтевшей газете «Московская правда» от 12 июля 1950 года, среда, цена 20 копеек.

Погода в этот день была хорошей, переменная облачность, без осадков, ветер западный, слабый, температура воздуха 18-20 градусов тепла. В кинотеатре «Наука и знание» показывали фильм «Победа китайского народа», а в «Октябре» – фильм «Тахир и Зухра». А телефоны были тогда в Москве пятизначные, но к ним спереди добавлялась буква.

И наконец я нашел то, что завершало весь этот шелуновский цикл, – заметку под рубрикой «По следам наших выступлений».

«В связи с опубликованным фельетоном „Портрет без ретуши“ о злоупотреблениях в жилищном кооперативе „Мастера эстрады“, прокуратура Советского района гор. Москвы сообщила, что ею возбуждено уголовное дело в отношении Шелунова В. М. и бухгалтера Закс С. Б.»

Чемодан был пуст. Я аккуратно собрал с подоконника вещи и сложил их обратно.

Когда Катя положила Анюту в больницу, то никто не пришел навестить ее, потому что никого у нее уже не было. Все эти Шелуновы отошли в тот мир задолго до нее. Анюта не успела захватить с собой кое-что из вещей, все осталось здесь, в чемодане. Так глупо осталась она без доказательств ее жизни. И что в результате?..

Катя похоронила ее на свои деньги, она же и проводила ее в последний путь.

10

Установилась холодная погода, резкий ветер стал дуть в мое окно. Я нашел самую большую щель, она была почти на уровне подоконника, и заложил ее свернутым пледом. Дуть стало меньше, но теперь я лишился пледа и мне нечем было больше укрыться.

Тогда я обернул шею шерстяным шарфом, присел на корточки, как это обычно делают туркмены, и стал думать о Николае.

«Вот тебе и Турксиб, вот тебе и станция Уш-Тобе! Никогда не было в Талды-Курганских краях никакого Николая. Никакой жел-дор он там не строил, не боролся с сыпучими песками и не высаживал там тамариск и саксаул. Никогда не было у него белой челочки на лбу. Волосы его черные и жесткие, и он прикрывает их от солнца кепочкой. А вся эта история с паровозом, с другом Толиком и несчастной Зоей? Все неправда! Зачем врать и путать следы, когда столько лет прошло, что истлели уж косточки бедного Толика, да и Зои