Пьесы и тексты. Том 2 - Михаил Юрьевич Угаров

– Я так одной соседке сказала. Что, мол, выпил, уснул и погиб. Она и говорит: «Вот оно что!» А то никакого покою мне от нее не было – где да где? Я сказала, она отстала.

И тут я понял, что разговор этот давно ей наскучил. Но я долго не мог потом успокоиться. Так мне все это не понравилось. Я лежал на полу и спрашивал в потолок: «Почему Турксиб? Почему она так равнодушна? Как было на самом деле? Что же она до сих пор не догадалась, где этот самый Николай? Или не хочет говорить? Зачем скрывать, когда тебе вот-вот помирать? Не все ли равно?»

Лежа на полу, я затих. А чего, собственно говоря, меня так заел этот Николай?

Там, на полу (кровати у меня тогда еще не было), глядя в потолок, я думал о Николае. Потом посмотрел в темное окно и понял, что никакой тайны здесь действительно нет. Ушел, и все, и ничего больше.

3

А ночью он мне приснился, Николай.

Оказалось, что у него белобрысая челочка на лбу. Николай быстрым шагом пересек двор и, воровато оглянувшись, нырнул в арку. Я осторожно двинулся за ним. Он нервничал и убыстрял шаг, но я не отставал. Я вел его до самого дома, что в конце переулка. Проследил, как вошел он в парадное. Очень хитрый этот Николай, но я его разгадал! Обогнул дом, смотрю, а он выходит черным ходом. Скользнул по мне равнодушным взглядом и пошел дальше.

Стемнело. Он вошел под арку, и его поглотила тьма. Я осторожно, слушая его шаги, двинулся следом.

На самом выходе из арки он и поджидал меня.

– Ты чё, сука, за мной ходишь? – он схватил меня за ворот и тряхнул так, что голова моя резко качнулась назад и больно защемило шею. Он поволок меня обратно через арку и вытащил на улицу.

– Иди! – грубо сказал он. – Прямо по улице иди, не оборачивайся. Еще раз увижу, ноги переломаю!

Я шел быстро, не оглядывался, зная, что он стоит и смотрит мне вслед. Ухмыляется, наверное. Наверное, сплевывает наземь, цыкает слюной, руки в карманах.

В конце улицы я хотел было оглянуться, но девочка с молочным бидоном заметила это и закричала: «Ты чё, ничё не боишься, что ли?»

– Боюсь, – сказал я и проснулся.

Было утро. Я оглядел пустую мою комнату. Жить сюда привела меня Катя, бывшая моя однокурсница. Соседки-старухи заискивали перед ней, восхищались лисьей шубкой, за глаза звали ее Катя-Жилплощадь.

– Жилплощадь перспективная, – сказала мне Катя. – Комнатки скоро очистятся, все будет наше.

И она сделала мне, непонятливому, большие глаза.

Так что я здесь недавно. На полу лежит матрац, у стены стоит чужое пыльное трюмо, посередине комнаты стул, а в углу чемодан с барахлом Анюты. Больше здесь нет ничего.

«…Здравствуй, дорогой Николай! – торжественно произнес я. – Пишет тебе далекий твой приятель по имени Алексей. Как ты живешь? Как текут твои молодые денечки на строительстве Туркестано-Сибирской жел-дор? Что там реки Чу, Или, Аксу и Аягуз, построены ли через них уже мосты? Самое главное – что сыпучие пески?

Видишь ли, Николай, длина уложенного рельса имеет большое значение. Чем длиннее рельс, тем меньше на пути стыков, которые являются слабым местом в смысле сопротивления давлению колес, способствует износу, а кроме того, нарушается плавность хода колеса, что очень неприятно для пассажиров. Жена твоя Наташа, родившая сына Борю, волнуется из‐за этих самых стыков. И правда, их должно быть поменьше.

Знаешь, Николай, ведь я развелся с женой, вот такие дела. Оказалось, что я не знал ее как человека и предположить, что она такая, не мог. Сейчас все довольно хреново, но постепенно жизнь встает на ноги. Вот получил комнату. Помнишь, по правую руку вторая по счету? Где жила Анюта, она еще отлично готовила голубцы. Так вот, Николай, она недавно умерла. Хорошо, что в больнице, а не дома, а то сам понимаешь. Теперь в этой комнате живу я. Вставать по утрам мне не хочется, не хочется думать ни о чем, если бы ты знал! Сергей уехал строить Магнитку, Федор – Днепрогэс, Сашка – метро, один я остался. Напиши хоть ты мне, Николай!

Обнимаю, крепко жму твою руку, Алексей».

Я помолчал, дал возможность письму уйти куда-то в жаркие пески. Представил, как белобрысый молодой мужик отер грязные руки о штаны, прочитал письмо, а теперь грызет карандаш, сочиняет мне ответ.

«…Здравствуй, далекий Алексей! Привет тебе из Талды-Курганских краев!

Ты спрашиваешь про сыпучие пески? Дело, конечно, дрянное, но и тут выход из положения имеется – корни тамариска и саксаула удерживают на месте пески барханов, так что и тут побеждена природа.

Я рад, что теперь у тебя комната, хотя и огорчен смертью Анюты. Хорошая была бабенка, и у нас с ней бывало… Но теперь об этом молчок! То, что родился у меня сын, это хорошо. Жаль, конечно, что все так получилось с Наташей. Я и сам не пойму, как это вышло? Дело прошлое, ушел, и все.

Кладем мы теперь полотно возле Уш-Тобе. Отсюда что до Семипалатинска, что до Луговой – хрен доберешься. Четвертый месяц ковыряемся, а конца что-то не видно. Мужики попивают, но я – ты же знаешь! – в рот не беру, не уговоришь.

Есть тут у меня и одна история, Зоя называется. Мы с ней душа в душу. Вот только невзлюбила она одного моего напарника, мы с ним вместе на шпалоподбойнике стоим. Вообще-то она у меня без характера, Зоя, но тут – камень! „Вот гад, – говорит, – гадская рожа. Не водись ты с ним, близко к нему не подходи!“ „А чего?“ – спрашиваю. „А потому, что гад и гадская рожа и что за баба такая с ним живет, безразличная ко всему?“

И я ушел от него на другой участок, от гадской этой рожи.

А тут прихожу как-то, а ее нет, пропала. И гад этот тоже пропал, гадская рожа. Мужики говорят: где, мол, твоя Зоя? Я им и говорю: Зоя моя и этот гад вместе пропали, потому что они вредители. Хотели полотно наше подорвать, да, видно, не дождались, когда мы его кончим. Вот и ушли на другую диверсию. А что со мной жила, так это маскировка, чтобы того гада не выдавать.

Ну конечно, тут же приехали (дело серьезное!), все подробно с моих слов записали. Мужики от меня отстали, не говорили больше: где твоя Зоя?

А Толик (есть у меня дружок мой и напарник) сказал мне так:

– Все ты, Николай, выдумал про вредительство на желдор! Просто она его полюбила. Это, друг Николай, никакое не вредительство. Это, дурацкая твоя голова, называется – любовь!

Я заплакал и обнял его как лучшего моего друга, дороже которого у меня нет теперь никого.

– Давай, – говорю, – напьемся, что ли, Толик!

Стали мы пить, сапоги скинули, майки сняли. Рельсы горячие и гудят, в песках ветер воет. Мы ведь оба, что он, что я, непьющие, в рот не берем, не уговоришь. Он попил немного, голову на полотно положил, и уж не растолкать его.

– Вот и полежи, – говорю я ему, – не будешь больше говорить „любовь“. Я-то с полотна сползти сумею, а уж тебя мне не растолкать.

Руками-ногами двигаю, а они никак, им хоть бы что! Рельсы горячие и гудят, в песках ветер воет, и что мне теперь делать, не знаю, вот такая история со мной получилась.

Все, Алексей, писать кончаю, потому что паровоз идет. Передай от меня привет Федьке, Сашке