Пьесы и тексты. Том 2 - Михаил Юрьевич Угаров

– Так он был все-таки немец? – спросил я.

Лёля пришла к Шульцу и потребовала, чтобы он немедленно шел к Тусе, чтобы все вернулось на свои места: чтобы сестры любили друг друга как прежде.

Это была их последняя встреча. Он стоял к ней спиной, смотрел в окно, опершись руками на подоконник. Он был крайне рассеян и, казалось, думал совсем о другом. Она тоже смотрела в окно, как и он, они долго молчали. Потом он спросил: «Зачем вам это нужно?» «Что?» – не поняла Лёля. «Зачем? – пожал плечами Шульц. – Сестра ненавидит вас, как и вы ее. Я сразу это понял, как только увидел вас вместе».

Лёля просто обомлела, услышав такую чушь, и очень рассердилась. Вообще, этот Шульц сыграл плохую роль в ее жизни. Она всегда потом любила лишь тех мужчин, на которых сердилась, которые были глубоко виноваты перед ней. Мужчины не выдерживали подолгу ее любви, и личная жизнь ее была гроб на колесиках, а виной всему этот Шульц.

– Так он немец? – спросил я.

– Нет, – ответила Ольга Дмитриевна, – так называли его друзья, а на самом деле он обыкновенный Шура.

Характер у Лёли был твердый, в духе того времени, так что с сестрой она больше не виделась. А потом она умерла, эта Туся.

Я разглядывал карточку, где были сняты Туся и Лёля с молодым Шульцем на первомайской демонстрации. Странно, но внимание мое привлекло лицо совершенно постороннее. Сзади сестер, чуть левее, стояла одна хорошенькая девушка в беретке, она внимательно смотрела прямо в объектив, и было ощущение, что вот всем весело, а она кое-что знает, но не скажет.

– А это кто? – спросил я, ткнув пальцем в беретку на голове хорошенькой девушки.

И Ольга Дмитриевна ответила:

– Это Римма.

Интонацией она дала понять, что лицо это второстепенное и серьезного интереса вызывать не может.

– А вот это, – торжественно сказала она, – это Николай, наш сосед. У Наташи был такой муж, она родила от него сына Борю, он потом ушел. Так вот это он тут с нами стоит.

Я прилег грудью на стол и ревниво рассмотрел Николая. Молодой чернявый парень с узкими глазами, с оспинками на лице… «Где же белобрысая челочка, которая падала на лоб? – лихорадочно думал я. – Значит, ее нет? Значит, все неправда?»

– Николай? – спросил я, не веря ни одному ее слову.

– Николай, – ответила Ольга Дмитриевна. – Сказали, на Турксиб, мол, уехал.

– А что? – осторожно спросил я.

– Неправда все это, – ответила Ольга Дмитриевна.

6

Катя, моя однокурсница, любила меня всегда, и это знали все. «Как кошка», – добавляли они, но я никогда не находил в этом смысла, ведь кошки животные безразличные, им можно только позавидовать.

Она поступила в институт ради меня, она ходила за мной следом все пять лет, и только в мужском туалете можно было отдохнуть от нее. Ближайшая ее подруга Илона смотрела на меня круглыми глазами все пять лет и считала меня чудовищем.

– Между нами ничего быть не может! И не будет! – говорил я Кате, но она была непреклонна.

Теперь же время Кати пришло.

Ранним утром мы отправились с ней в нотариальную контору. Там она дала мне бумагу, где было написано, что некая Марья Алексеевна дарит мне приватизированную комнату в коммуналке на Колпачном переулке, бумага эта так и называлась – дарственная. Тут же к нам подошла и сама Марья Алексеевна, и я долго благодарил ее за подарок.

За ободранным столом нотариуса сидела женщина с голодным лицом, она дружелюбно сказала: «Давай, Катя!» И, крякнув, поставила на дарственную печать.

На улице я стал снова благодарить Марью Алексеевну, но Катя сказала: «Нам пора» – и, не дав проститься со старушкой, засунула меня в такси. Вышли мы в Банном переулке возле обменного бюро. Там у входа нас уже ждал человек.

– Мой бывший муж, – кивнув на него, сказала Катя. Показала ему на меня и сказала:

– А это мой муж.

С мужем мы совершили обмен. Я ему – комнату на Колпачном, а он мне – на Шарикоподшипниковской улице, неприватизированную. Все трое сели в такси и снова поехали к тому же нотариусу.

Катя была чем-то недовольна. Бывший муж, видно, знал, что в такие минуты лучше помалкивать, а я громко и бестолково разговаривал с водителем о ценах на А-76.

Вечная Марья Алексеевна поджидала нас у нотариальной конторы. Предыдущий муж подарил ей комнату на Колпачном, которую только что выменял у меня. Нотариальная женщина, ничему не удивляясь, шлепнула на дарственную печать.

По дороге Катя объяснила мне, что вся четырехкомнатная коммуналка на Шарикоподшипниковской со временем будет ее. Такие квартиры называются перспективными. Там живут сейчас люди, но это ненадолго, вот-вот должны они умереть. Катя давно уже им приплачивает, чтобы дело долго не тянулось.

Я забыл сказать, что Катя – моя жена. Мы ездили с ней в загс на Коровинском шоссе, и когда дома уже кончились, началось чисто поле, а до загса было еще далеко, я сказал ей: «Разводиться с тобой я не буду никогда, потому что второй раз мне сюда не доехать».

Вечером у нас с ней была свадьба, мы праздновали ее вдвоем. Правда, вначале с нами посидела лучшая подруга Илона. Она была молчалива и плохо ела. «А я не верила…» – мрачно говорила она. Илона еще два-три раза сказала, что не верила, съела маслинку и ушла.

Потом неизвестный мне Игорь зашел на пять минут, он молча и скорбно выпил две рюмки водки, сказал Кате: «Прощай», – и ушел. Она проводила его победной улыбкой.

Мы остались вдвоем за большим столом. Катя зажгла свечи и стала смотреть мне в глаза, а я ел. Я очень изголодался за все эти дни. Ел я жадно и много, а Катя ела одни лишь персики, срезая с них шкурки.

А потом случилась неприятность. Дело в том, что я сбросил ботинки, когда дошел до бараньей ноги. Мне приятно было чувствовать холодный пол под ногами. Я не заметил, как Катя тоже сбросила свои туфли. И на мою ногу легко что-то горячее и влажное.

Испугавшись, я заглянул под стол и увидел, что ее нога лежит на моей. Прожевав, я сказал: «Убери ногу». Нащупал ботинки, подогнал их к себе и сунул туда ноги. Взял бутылку коньяка и стал пить, потому что есть мне после этого расхотелось.

Катя сидела и смотрела, как я пью. А когда бутылка была пуста, она встала из‐за стола и, не говоря ни слова, ушла спать.

«Вот и хорошо, – подумал я. – Ведь там, дома, мне неприятен сам воздух, особенно квадратики кремового кафеля в ванной. А тут вдруг из ничего, из чистого воздуха соткалась вся эта история с комнатой на Шарикоподшипниковской, где я буду теперь жить».

7

Этой ночью я не мог спать, меня охватила тревога. Мне казалось, что сейчас происходит что-то касающееся меня, а мне об этом не говорят.

Я приоткрыл дверь в коридор, там было темно и тихо, но я не верил этой тишине. Голова гудела, я никак не мог сосредоточиться и был недоволен собой. Мне казалось, что я недостаточно приложил сил и терпения, а то бы обязательно что-нибудь услышал.

В коридоре была полная тьма, и я вступил в нее. Дверь тихо закрылась за мной, и я перестал что-либо видеть. Я протянул руку в сторону стены, но ее там больше не было. Я почувствовал себя дураком.

Еле заметная полоса света означала неизвестную