Навья княгиня - Виктория Александрова

Чтоб меня, ржаное жито,

Во пучок взвязали,

С меня рожь выбирали».

И каждая из них чувствовала себя в тот миг тем самым ржаным житом, золотым колосом, созревающим под жаром солнечного ока. Маленький, хрупкий колосок, который легко сорвать, срезать или смять, был, тем не менее, важен для людей: хлеб — это величайшее богатство, драгоценность, золото… Да, пусть не то, из которого для ромейских князей делают венки, знаменующие их власть. Но для жниц, для их мужей и детей то золото, что представляла из себя рожь, было гораздо важнее золота, из которого делают украшения.

Лишь Вельмира думала о другом. Женские голоса наталкивали её на мысли о полянице удалой, жене богатыря Добрыни… Вспомнился и сон, о котором рассказала ей Завета, прежде чем отпустить на правый берег Воронца. «Налетели на землю победскую чёрные вороны, стали с ними биться соколы, да никак одолеть не могли. И вдруг из-за леса вылетела одна голубка, сама прогнала воронов, спасла соколов и всю землю нашу…» Вельмира тогда подумала, что это она, но справится ли она в одиночку с целой стаей чёрных воронов, слуг Кощеевых?

Была у неё одна мысль, которую хотелось озвучить сегодня на жатве, но в то же время Вельмира побаивалась: что на это скажут бабы? Впрочем, она же княгиня… Она может приказать… С другой стороны, это чревато мятежом или даже предательством, чего ей, конечно, совсем не хотелось.

Наконец женское войско, вооружённое серпами, рушниками, хлебом и солью — поле угостить, — дошло до жнивья. Среди золота ржи иногда проглядывала синь цветков-волошек и зелень летней травы. Вельмире было жарко в непривычном бабьем уборе, и она даже завидовала более зрелым женщинам, которым этот убор уже — что вторые волосы. Вытерев лоб рукавом, она поглубже вздохнула, прочистила горло и, подняв руки, воскликнула:

— Благослови нас, Мокошь, матушка!

— Благослови! — повторили женщины все разом.

И Вельмира как княгиня, словно отвечая за богиню, запела:

— Пожинайте, дочки,

Дочки-лебедки,

Невестки-перепелки,

По утру раненько,

Вечерком поздненько,

Чтоб было с чего жити

Добренько, ладненько!

Наклонилась и прошептала немного осипшим голосом:

— Как матушка рожь стояла и не устала, так моя спинушка жать бы не устала…

И каждая из женщин шёпотом повторила этот заговор: никому не хотелось страдать от боли в спине и пояснице.

Руки Вельмиры чуть тряслись от волнения, голова кружилась, глаза слипались из-за яркого, пронзительного света летнего солнца… Но нужно было сосредоточиться и начинать жатву — этого ждало от неё всё победское племя.

Она срезала три первых колоска и заткнула их за пояс. Тут же на опустевшее место одна из женщин положила посыпанный солью кусок хлеба на рушнике: в конце дня, когда жатва на сегодня будет окончена, этот хлеб, как и первые три колоска, отнесут к истуканам богов и принесут им в жертву как благодарность за славные зажинки.

Эти три колоска немного воодушевили Вельмиру. Волнение никуда не делось, но хотя бы головокружение прошло, ноги перестали дрожать, и она пошла жать дальше, а остальные женщины — за ней.

Палящее солнце внимательно наблюдало за работой женщин, явно довольное: потрудились они за этот день хорошо. Лишь когда небокрай начал краснеть — скромная, стыдливая Заря-Заряница вышла отворять небесные врата, — они сели на голое поле перекусить. У Вельмиры поднялось настроение, она была довольна собой и своей работой, доселе не ожидая от себя такой выносливости и прыти. Поясница не болела — видимо, помог заговор, — голова не кружилась… Но к вечеру напомнила о себе женская кровь — заболел живот; ещё руки, так долго сжимавшие серп, немного устали, а на ладонях появились небольшие мозоли. Зато её соратниц, привыкших к ежедневному труду женщин и девушек, мозоли уж точно не пугали.

Они веселились и пели, с некоторым умилением глядя на плоды своего труда. Большая часть поля, конечно, продолжала колоситься рожью, словно огромное золотое озеро или даже море… Вельмира моря никогда не видела, но понимала, что оно — всё равно что озеро, только очень большое, бескрайнее, уходящее до небокрая и сливающееся с небом. Вот и колосящееся поле сейчас как раз напоминало море, и казалось, что убирать его придётся вечно: и под палящим летним солнцем, и под осенними дождями, и даже под снегопадом… А ей, Вельмире, завтра ехать в ближайшее село, чтобы жать там — и как же местные бабы справятся без неё, без княгини? Впрочем, одного дня, когда она призвала благословение Мокоши на это поле и на жниц, наверное, всё-таки достаточно, а дальше присутствие княгини не так уж и обязательно.

Но вскоре, когда издалека повеяло прохладным ветерком, разогнавшим духоту и жару, женщины замолчали. Заканчивался хлеб, пустели кувшины с водой и квасом: пора забирать поднесённые полю дары, вынимать из-за пояса три первых колоска и нести их богам, благодаря за славные зажинки. Но Вельмира не торопилась вставать. Она всё думала, стоит ли… И решила, что стоит. Возможно, тут же бабы зарежут её серпами — но тогда на их совести грех, не на её.

— Простите, подруги, что начинаю такую речь, — вздохнув, заговорила Вельмира, — но сами знаете, что ворог на нас идёт. Нет покоя князю Судиславу, хочет он землями нашими завладеть, мужиков в бою побить, девок в полон увести…

Женщины заохали, закивали: все это знали, до последней челядинки.

— Ведомо мне, что ваши сыны и мужья вместе с моими отцом и братом отважно сражались и прогнали захватчиков из наших земель. — Вельмира нарочно говорила величаво и торжественно, чтобы её слушали внимательно — чтобы прислушивались хорошенько… чтобы в итоге сделали то, чего она хочет. — Пойдут ли они снова Воронец и все земли победские защищать? — Голос дрогнул на этом вопросе; впрочем, насчёт сыновей Вельмира не сомневалась. Да, дружина у Мстивоя была большой, крепкой, надёжной, но без ополчения против князя верхнереченского им всё равно не выстоять.

— Пойдут, куда денутся! — Некоторые женщины засмеялись: вполне осознавая опасность присутствия своих мужчин в бою, они всё-таки гордились тем, что сама княгиня, свет земли победской, призвала их на службу себе, Перуну и всем богам. А бок о бок с дружиной, князем молодым и воеводой удалым сражаться — честь большая… И пасть в битве, защищая землю свою, тоже честь.

— А дочери? — наконец выдала Вельмира то, о чём так долго думала.

Женщины замолчали. Слышно было лишь, как ветер шелестит мягкой рожью и как где-то вдалеке, в лесу, кричат вечерние птицы. Тишина давила, словно огромный плоский камень, упавший с неба Вельмире на плечи. Сердце застучало громко,