Навья княгиня - Виктория Александрова

вообще к пролитию женской крови не допускались: во время родов к бане не приближались, к ежемесячно кровоточащим бабам не подходили, а невинности невесту лишал не жених или дружка, а большуха — пальцами или веретеном… Те времена давно прошли, а рассказы о них казались скорее сказками, чем былью. Хорошо, что сейчас не так, подумалось Вельмире.

Она порезала себе палец и мазнула кровью по белой простыне. А Ярослав, забрав у неё кинжал, отбросил его подальше и лёг, увлекая Вельмиру в свои объятия. Дело было уже совсем глубокой ночью, оба они устали после пира и всего прочего, поэтому уснули быстро, забыв обо всём.

А теперь… Конечно, мать ничего не увидит, но Невзора — женщина опытная, ей ли не отличить кровь из пальца от крови из… Вельмира краснела, прятала глаза, когда её одевали в рубаху — а у девушек, стоявших за спинами баб, уже были в руках все необходимые предметы женского убора, который сегодня ей впервые в жизни предстояло надеть. Впервые — и навсегда.

Но Невзора улыбалась, довольная. Сегодня она выглядела, казалось, ещё наряднее, чем вчера: яркие вышивки на белоснежной рубахе, тёмно-розовый убрус поверх рогатой кички, золото на очелье, три пары височных колец, что искрились серебром вместе с лунницей на бусах и обручьями. Даже княгиня Светорада оделась скромнее; Вельмире подумалось, будь её воля, она бы снова в печальные одежды облачилась, в белое платье и белый убрус вместо сегодняшнего жёлтого. И рогатой кички, равно как и красной понёвы она больше не носила.

Невзора подняла простыню, осмотрела пятно крови, которое за ночь высохло и стало цвета скорее коричневого, нежели красного. Показала простыню девкам и бабам — те кивнули, мол, видим всё, мы свидетельницы — честной была невеста.

Светорада тем временем приняла из их рук кувшин и два глиняных блюда, самых простых и старых, что не жалко, и по очереди разбила их об пол. Следом накидала немного соломы, а Невзора вручила Вельмире веник.

— Мети, мети хорошо да чище, люби, люби моего Ярослава пуще, — велела она с улыбкой.

Вельмира, в отличие от, наверное, многих княжон подметать умела — попробуй у Заветы не обучись, когда там ни челяди, ни прислуги… Поэтому подметала она на совесть, до последней соломинки, до последнего черепка; подметала в рубахе без пояса, босая, с распущенными, спутанными после сна волосами, как последняя рабыня… Невзора осталась довольна — прошла молодая жена испытание, можно ей, пока ещё незнамо кому, уже не девушке, но ещё и не женщине, заплетать две косы.

Вельмиру усадили на лавку. Принесли воду умыться, рушники, гребни… Невзора лично водила костяным гребнем по тёмно-русым волосам невестки: посторонним бабам доверять этот важнейший обычай она не хотела, Светорада бы из-за своей слепоты вряд ли смогла сделать всё ладно, а девкам такое совершать не положено. Расчесав волосы, сестра воеводы разделила их надвое и принялась плести. И вот тут уже Вельмире хотелось плакать и причитать: как ни рада, как ни счастлива она была выйти замуж, а с косой прощаться — жалко и тоскливо…

Невзора уложила обе косы вокруг головы, и одна из женщин торопливо подала ей льняной белый волосник. Он тут же как-то сжал голову Вельмире, и она закрыла глаза. Нет, было не больно, но как-то неудобно всё равно… А сейчас ещё и убрус будет… Мокошь, помоги!

Поверх волосника надели ещё и рогатую кичку с берестой — это была часть праздничного убора, в повседневности её носить необязательно, но сейчас, на второй день свадьбы, она совершенно необходима. Рожки из бересты, как считалось, способны были сделать женщину плодовитой под стать корове или козе. Поверх кички Невзора покрыла тонкий шёлковый платок насыщенного тёмно-червонного цвета, через который отчётливо проступали рожки. Она не стала обвязывать им шею Вельмиры, ибо было жарко, а завязала его сзади, на затылке. Сверху повязала тканое бело-золотое, украшенное ракушками очелье — не только с височными кольцами с семью лепестками, как это принято у победского племени, но и с шерстяными мохрами — они тут же защекотали щёки, и Вельмира невольно улыбнулась.

Девушки подали Невзоре новенькую понёву из плотной ярко-алой шерсти с чёрными полосками, длинный серый пояс с красными узорами в виде уток Мокоши, блестящие свежей кожей черевьи… Казалось, что сегодня Вельмиру одевали дольше, чем вчера, а ведь свадебное утро уже миновало! Но первое утро после свадьбы важно не меньше, может, даже больше: девушка стала женщиной, женой, и одежда у неё теперь особая, подобающая её новому положению.

В конце концов Светорада поднесла дочери до блеска начищенное медное блюдо.

— Посмотри на себя, доченька, — улыбнулась старая княгиня, но Вельмира не могла не заметить слёз в её невидящих глазах. И вновь стало жаль её до боли в груди… Вновь бедная мать остаётся одна — без мужа, без сыновей… Дочь, конечно, будет рядом, но всё же в другой семье, в чужом гнезде, птичка-кукушка… Ничего, скоро Вельмира ей внуков нарожает, будет Светораде счастье в её нелёгкой жизни — мальчики и девочки, будущие князья, воеводы, бояре, княгини, боярыни и жрицы.

Наконец Вельмира подняла взгляд и осмотрела своё отражение в блюде. Женский убор немного увеличивал её голову, а рожки смотрелись забавно, но в целом новый облик ей понравился. Она выглядела более статной, ибо тяжёлый убор невольно заставлял её постоянно следить за прямотой спины, и даже внушительной, как истинная княгиня. Говорят, за морем ромейские господа в знак своей власти на головах золотые венки носят… Вельмира лишь усмехалась, пытаясь представить это. Если какой-нибудь по золотым делам искусник возьмётся повторить ярилин венок из многочисленных цветов, трав и берёзовых ветвей, то работа у него займёт, наверное, годы. А несчастный государь ромейский будет потом это носить и охать от тяжести. Ничего, ей и бабьего платка с золотым очельем для свидетельства своей власти и силы хватит.

— Всё? — поторопила Невзора.

— Всё, — кивнула Светорада и украдкой смахнула выкатившуюся из слепых глаз слезу.

Она положила блюдо на скамью, подала Вельмире руку, призывая подняться, и подвела её к Невзоре. Тут же среди женщин началось какое-то шевеление: они возмущались, отшатывались, отходили к стенам, и вскоре сквозь их толпу к молодым пробрался воевода Мстивой. Видно было, что он изо всех сил старался придать себе наиболее нарядный и опрятный вид, но следы вчерашнего пира и похмелья давали о себе знать, правда, не на одежде, не на синем с ромейским шёлком кафтане и виднеющейся сквозь вырез белоснежной рубахе, а на лице. Поэтому, видимо, он