Навья княгиня - Виктория Александрова

Кости и непригодные для еды части туши, прикрытые кожей, оставят здесь, в святилище, как дар богам. А остальное мясо приготовят без соли и пряностей для поминального пира.

Затем Завета спустилась к подножью холма, где были установлены крады, и запела.

Вельмира смотрела на неё, держась за руку матери, как в детстве. Она ещё до начала обряда встретилась с княгиней, они обнялись, поплакали, поговорили… Облик матери заставлял сердце Вельмиры обливаться кровью: горькие потери, война, испытания, долгая разлука с дочерью превратили молодую ещё (ей было около тридцати семи) женщину в едва ли не старуху. К тому же княгиня уже почти ослепла, а её глаза стали какого-то неестественного светло-голубого цвета, хотя раньше они были карими. Редко встретишь славянина с карими глазами, но среди победичей такое бывало: не так давно они платили дань хазарам, но вскоре прогнали их, хотя о былой власти хазар напоминали и ракушки на очельях и бусах, и другие степняцкие украшения… и карие глаза некоторых победичей, потомков хазарских женщин, взятых в жёны в знак союза, пусть и неравного, между победичами и хазарами.

Такие глаза были и у Вельмиры. Она помнила, что у Всеволода, кажется, глаза были серые, отцовские… А вот младший княжеский сын Вышеслав, умерший ещё во младенчестве, тоже унаследовал карие глаза матери. Теперь княгиня видела совсем плохо, сама выходить из избы не могла — обязательно нужен был какой-нибудь поводырь и костыль, чтобы прощупывать путь. Думалось, что боги сыграли с этой женщиной злую шутку: родители в своё время нарекли её Светорадой, а суденицы при этом, смеясь, вытянули ей жребий слепоты.

Вельмира жалела мать и понимала: если она снова уйдёт в лес с Заветой, то бедная княгиня этого может не пережить. И на кого тогда останется Воронец? Кто будет его хозяйкой?

Сжав руку матери, Вельмира смотрела на краду. Она не видела отца и брата шесть лет — и вот увидела наконец, но мёртвыми. Это тоже казалось ей несправедливым, и она мысленно взмолилась суденицам: за что вы так, вещие сёстры? Чем вас так прогневал княжий род победичей? Князь с сыном в битве пали, княгиня раньше времени состарилась и ослепла, а все трудности, связанные со смертью правителя и передачи власти в руки наследника, свалились на хрупкие плечи девушки, которая никогда не мнила себя княгиней и готовилась стать жрицей, ягой… И у кого ей теперь помощи просить? Как женщине — у Мокоши, как будущей правительнице — у Перуна или Дажьбога? Или вообще у Марены, своей истинной покровительницы?

В груди горела боль, но не настоящая, какая бывает от удара или пореза. Казалось, что болела сама душа, оттого было так тесно и жарко… Но Вельмира не могла оторвать взгляд от крады, от тел отца и брата. Больше она никогда их не увидит, поэтому надо хотя бы сейчас посмотреть на них, пусть даже и на мёртвых. Невольно она вспомнила огрубевшие, но всё равно такие ласковые руки отца, его широкую улыбку и светло-серые стальные глаза — они казались холодными, безразличными, но Вельмира знала, что это всё морок, наваждение, что со своей семьёй князь Богомил уж точно был добр и любезен… Подумалось, что к врагам он, напротив, наверняка был беспощаден: он погиб, пожертвовал собой ради свободы своего племени — и всё равно победил, раз дубяне отступили.

А брат… Вельмира никогда с ним особо не дружила. Вышеслав был старше всего на год, но они крайне редко проводили время вместе и не находили общих игр. Он был увлечён ратными делами — вовсю готовился стать воином, а когда получил настоящий стальной меч, Вельмира уже ушла к Завете. Они не были дружны, и теперь она горько жалела об этом.

Хотелось плакать, но она крепилась: пока нельзя, сначала Завета должна закончить своё пение, а потом уже настанет черёд остальных женщин — жён, сестёр, матерей…

Завета ягала, держа над головой покойного небольшой плоский кусок дерева с резой радуги — резой, предрекающей путь, движение вперёд. В случае князя Богомила, его сына и воинов — путь по радужному мосту прямо в Вырей, в чертоги Перуна, куда сопроводит их богиня смерти Марена, воплощённая в жрице-яге.

По-прежнему на Завете была белая рубаха, вывернутая наизнанку в знак печали, и чёрная понёва с белыми полосами, удерживающаяся на стане поясом, завязанным лишь одним узлом. Непривычно было видеть её в белом платке, под который она спрятала волосы, гладко расчесав и уложив их так, что ни одной рыжей пряди не виднелось из-под льняной ткани. Несмотря на соблюдение вполне людских обычаев, старшая жрица всё равно казалась кем-то из иного мира, посланницей Марены, навью, видением…

Наконец Завета замолкла. Её песнопения простым людям повторять не следовало — их должна была знать лишь яга, — но Вельмира всё равно повторяла слова про себя, по привычке, будто и вправду готовилась стать преемницей Заветы. Нет, ей теперь нужно вспомнить своё — точнее, не вспомнить, а вырвать из души и вылить вместе с горем и тоской по погибшим отцу и брату.

Завета обошла все крады и положила каждому покойнику на лоб резу, князя оставив напоследок. Затем она поклонилась княгине — та подалась вперёд, прощупывая дорогу костылём, и Вельмира помогла ей подойти поближе к краде. На Светораде, как и на всех остальных присутствующих на тризне людях, одежда была вывернута швами вверх в знак печали. Простое серое очелье не украшали кольца, на шее не висело бус, а на запястьях — обручьев. Будто простая баба, жена пахаря или рыбака, а не княгиня сейчас провожала в последний путь своего мужа.

И если Завета, когда ягала, напоминала саму Марену, то Светорада и прочие причитающие женщины казались богинями Карной и Желей — плачем и скорбью, что сопровождают любые похороны и оплакивают покойников вместе с людьми.

Светорада рухнула на колени перед крадой и заголосила:

— Я путём иду, широкою дороженькой.

Не ручей бежит, не быстра эта реченька,

Это я, бедна, слезами обливаюся…

Первым делом ей следовало оплакать мужа, а потом уже — сына. Она то закрывала лицо руками, словно не желала видеть князя мёртвым (впрочем, она и так вряд ли бы увидела его достаточно чётко), то убирала их — впивалась пальцами в землю, срывала свежую весеннюю травку… Её горе было искренним и глубоким; Вельмира прекрасно знала, что её родители любили друг друга, и долгие — целых двадцать — годы брака не