Навья княгиня - Виктория Александрова

смогли угасить пламени их чувств. И теперь, смотря на рыдающую мать, девушка испытывала такую боль, какую сложно описать словами. Боль потери смешивалась с жалостью к матери и к себе, в её душу капля за каплей попадало горе всех стоящих вокруг людей — воеводы с детьми, дружины, жителей Воронца, старейшин победских родов, бояр… И вся их боль, боль каждого из них, сливалась с болью Вельмиры.

Она ещё не стала их княгиней, но уже чувствовала единение с ними, словно душа у них у всех была общая.

И сейчас эту душу раздирало отравленной тоской.

А Светорада тем временем продолжала:

— Припаду да я ко Матери Сырой Земле,

Припаду я да ко этой к мураве-траве,

Восклицать стану, горюша, умильнёшенько:

«Погляди-то, моя ладушка, на меня да на победную!

Не березонька шатается, не кудрявая свивается,

Как шатается-свивается твоя да молода жена».

Это было древнее, известное ещё их бабкам и прабабкам причитание, но казалось, что слова идут из самого сердца княгини, что она подбирает их сама, беседуя с погибшим мужем, жалуясь на вдовью долю.

Когда Светорада закончила причитать по мужу, в плач ударились все остальные женщины — и Вельмира в том числе. Князя оплакали, теперь настал черёд остальных. Жёны, сёстры, матери и дочери рыдали о своих погибших в бою с дубянами мужчинах, а княгиня, перейдя к краде, где лежал её сын, начала причитать о нём.

— Ты скажи, родитель-батюшко,

Мне изведай, красно солнышко,

Уж ты куды да снаряжаешься,

Уж ты куды да сокрушаешься?

Вельмира, как будущая яга, давно знала это причитание, но теперь она понимала: эти слова выходят из её уст совершенно искренне, а не потому что так заведено. Видимо, знали что-то их предки, передавшие эти причитания своим детям, а те — своим… Люди меняются, жизнь меняется, время бежит, а горе — оно всегда одинаковое.

Причитая своё, Вельмира слышала в общем бабьем вое голос матери, оплакивающей Всеволода. Это напомнило ей час, когда умер Вышеслав, её младший брат. Мать тогда так же рыдала, безутешная, стуча кулаками о порог княжеской избы, под которым зарыли крошечное тельце ребёнка, и Вельмира рыдала вместе с ней, хотя ей было всего десять лет. Никто из них тогда не мог и предположить, что старшего княжича, уже совсем взрослого, сильного и здорового, им вскоре тоже придётся провожать своим плачем в последний путь по радужному мосту…

Наконец вой утих. Вельмира украдкой оглянулась: мужчины смотрели на рыдающих женщин — кто со страхом, кто с жалостью, кто с такой же истовой печалью… Заметила и воеводу Мстивоя с детьми — его жена давно умерла, оставив ему сына Ярика и дочь Зарянку, но в минувшей войне эта семья никаких потерь не понесла, поэтому сейчас воеводская рыжеволосая дочь стояла смирно, лишь изредка всхлипывала, видимо, жалея и погибших воинов, и горюющих женщин. Вообще, как заметила Вельмира, мужчин в Воронце осталось много, стало быть, битва была не такой кровавой и тяжёлой… Но отец погиб и брат тоже. Многие лишились близких. И никому сейчас не было дела до итогов сражения — даже, пожалуй, дружине.

Вскоре запылали костры — а с дымом души павших улетали в Вырей, где их уже ждали умершие предки и сам Перун. Вельмира вытерла слёзы, поправила пряди, выбившиеся из косы; её понёва была выпачкана землёй и травой, горло болело после долгого плача, кожа на ладонях тоже ныла. Лицо обдавало жаром погребальных костров — он накатывал и отступал, как волны, будто бы проникая под кожу и согревая её измученную горем душу. Хотелось верить, что мать испытывает то же самое, что этот священный огонь успокаивает и её. Вельмира снова взяла её за руку и слабо улыбнулась — впрочем, Светорада всё равно не увидела этой улыбки.

Завета снова запела: сейчас она была уже не собой, а самой Мареной, земным воплощением богини смерти, помогающей мертвецам добраться до Вырея по радужному мосту. Но на этот раз Вельмира её ягания не слушала. Она уже точно для себя решила, что в лес не вернётся. Завета, кажется, позволила, хоть и поставила условие, да и оставлять мать наедине с горем и всеми трудностями тоже нельзя.

Прах, оставшийся от погребальных костров, собрали в горшки: князя и княжича зарыли в курган, а прочих — вокруг него.

А затем началась сама тризна.

Полно было горевать и причитать. Теперь мёртвые отошли в лучший мир: они пируют с Перуном в его небесном чертоге, откуда он мечет молнии во время грозы и благословляет воинов на битву дождём. Стоит порадоваться за них, ведь они больше не испытывают боли и страданий, в отличие от живых.

Вельмира в тот миг с горькой усмешкой рассудила, что порою быть мёртвым, пожалуй, лучше, чем живым.

Они с матерью всю прошлую ночь бдели у тел Богомила и Всеволода, поэтому теперь ей очень хотелось отдохнуть, но она терпела. Вокруг обнесённого частоколом кургана развернулся поминальный пир: принесли мёд с блинами, кисель, холодец, варёные и жареные яйца, грибы, различное мясо, в том числе жертвенное, — всё несолёное. Часть от каждого блюда оставляли на кургане, чтобы покойники тоже попировали вдоволь. Ножей и ложек не было — хлеб ломали, а не резали, мясо тоже брали прямо руками, дуя на него, дабы не обжечься.

Вскоре мужчины начали обрядовые сражения, кто на мечах, кто на копьях, а кто просто на кулачках. Никто никого убивать и калечить не собирался, все клинки были деревянными, а от копий оставили лишь древки: удалось коснуться груди, живота или шеи соперника — значит, ты победил. Но на бои Вельмира старалась не смотреть — вид этих игр напоминал ей о битве, в которой погибли отец и брат, и она не хотела даже представлять, как всё это произошло.

Особое почтение на том пиру оказали Завете, по-прежнему видя в ней саму Марену: всю еду ей подносили отдельно от других, с поклоном. Вельмира в вечернем полумраке (обряд длился с самого утра, но и к полуночи теперь, пожалуй, не закончится) разглядывала свою теперь уже бывшую наставницу, пытаясь угадать в ней черты богини зимы и смерти. Она всегда представляла Марену бледной и черноволосой, а Завета была вполне румяной, веснушчатой и рыжей, и даже белые одежды, забрызганные кровью жертвенного животного и замазанные копотью от погребальных костров, не делали её похожей на владычицу зимы. Вдруг Завета, видимо, почувствовав на себе чужой взгляд, тоже посмотрела на Вельмиру — та ожидала увидеть в её глазах упрёк, но в темноте