После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

Между тем они ушли уже далеко от расположения, впереди угадывалось побережье.

– Выйдем к морю? – попросила Лиля. – А то я здесь уже третий месяц, а моря не видела.

– Не надо. Подходы к берегу заминированы, да и птички сразу же срисуют. Возвращаемся!

Вдруг до них донесся сладковатый, тошнотворный по мере приближения запах. На опушке леса неестественно красиво среди блеклых прошлогодних трав отливала коричневым бархатом, громоздилась раздувшаяся туша мертвой лошади. Гнедой. За ней метрах в тридцати – еще одна, белая.

– Подорвались на минах… – без сожаления, скорее оценивающе сказал Седой. И добавил: – Стой, где стоишь! Выходим так же, как заходили.

– Смотри! – Лиля, нетвердо опираясь на сосну, показывала почти себе под ноги.

Метрах в семи от нее лежал, практически сливаясь с прошлогодней порыжевшей хвоей и песчаными прогалинами, жираф. Большой, нескладный. Вытянув куда-то в сторону моря свою исхудавшую за зиму шею.

Запах, который заставил их остановиться, шел от него. Сам жираф или не успел еще раздуться, или был уже предусмотрительно прострелен, чтобы газы от гниения выходили, не скапливаясь.

Люди над ним поработали, это точно. Большая задняя нога с ляжкой была отпилена.

– Кого-то потянуло на экзотику, жирафятинки захотелось отведать, – начал было Седой, но, оглянувшись, увидел, что Лилю рвет.

– Пойдем, пойдем отсюда, девочка, иди, не бойся, – заторопился командир, – он не на минах подорвался, подстрелил его кто-то, мать их! Охотнички! Не наши, конечно, мобики, скорее всего.

Лиля, вытеревшись влажной салфеткой, как-то странно и долго посмотрела на Седого.

– Паша, у меня будет ребенок…

* * *

Возвращались молча.

Уже недалеко от позиций Седой спросил:

– И что?

Его покоробило, как именно она это сказала. «У меня будет ребенок». Не растерянное «я беременна» или «что делать?», не испуганное «я, кажется, залетела», а твердое и выверенное: будет!

Он и шел все это время, потихоньку закипая.

Лиля, напротив, до сегодняшнего разговора то не к месту восторженная, то чаще просто растерянная – вдруг затвердела. Как будто что-то внутри нее выпрямилось.

– Что «что»? Буду рожать…

– А меня спросить не полагается? – повышая голос, прорычал Седой.

Жираф, в отличие от него, к этому разговору была готова, поэтому ответила не задумываясь:

– Паша, я тебя люблю, а от любви рождаются дети. От всего остального слипаются презервативы, а от любви – дети…

Пятидесятилетний командир не нашелся, что ответить.

– Пойми, я ни о чем тебя не прошу, я знаю, что у тебя в Крыму жена, дети уже большие, внучка… Просто я думаю, что это Божья воля… Я такая нескладная, и все у меня в жизни не складывалось до сих пор, а тут сложилось: и любовь, и ребенок…

Она шла и смотрела перед собой не видя, будто всматривалась уже не в дорогу и приближающийся лесок, а в глубину себя, во что-то, что прорастало в ней сейчас сквозь миллионы лет и поколений. Она рассматривала это и даже не шла, плыла.

«И впрямь жираф» – подумал Седой, взглянув на нее. Удивляясь Лиле. Которую хорошо, казалось, узнал за эти месяцы. И вдруг – какой-то другой, незнакомой. Любимой.

Она и говорила-то сейчас, словно роняла листья по осени. Если б дерево еще могло провожать их взглядом. Как Лиля провожала взглядом все уроненные ею слова…

Командир уже давно понял, что полюбил ее, но гнал от себя мысли «а что дальше?» Жираф не была для него обычной походной женой из санинструкторов.

Может, поначалу и думал, что будет так. Но именно нескладностью своей, угловатостью, беспомощностью зашла она ему в сердце крепко.

Он не сравнивал, но именно этим Лиля отличалась от его жены, у которой все в руках горело, дела и слова выходили сразу румяными и законченными, как пирожки из духовки. Одно слово – хозяйка. И тыл. Как и должно быть у офицера.

А эта…

Седой понял, что это по-настоящему, только когда заметил за собой, что начал учить ее – жизни, войне. Как маленькую…

После этого неожиданно и сказал замполиту: «Ты не думай, у меня с ней все серьезно!»

Тот только недоуменно брови вскинул – прошли те времена, когда замполиты следили за нравственностью бойцов и командиров и верностью идеалам. Уже давно не было ни нравственности, ни идеалов.

А люди были, и с людьми нужно было – по-людски.

– Ладно, посмотрим! – сказал Седой, когда они подошли к НП, выдвинутому на опушку леса. – Иди отдыхай!

* * *

Жираф упросила командира оставить ее до конца контракта. Она приехала в отряд в феврале, уже совсем невдалеке маячил май. А вместе с ним и конец контракта.

Но увы.

Именно в мае хохол начал трубить на весь мир о своем грандиозном контрнаступе. Враг получил от Запада новую технику, пополнил личный состав старых и сформировал несколько новых корпусов прорыва.

И прощупывал нашу оборону в надежде, что где-нибудь она даст течь. Чтобы потом в эту течь бросить накопленные силы, разрывая передние позиции русской армии, взламывая прикрытые где бетоном, а где одним только мужеством линии наших укреплений.

Всерьез говорить о десанте на Косу «великой морськой держави», лишенной флота, было смешно, но на островах в Днепровском лимане зашевелились украинские ДРГ, количество обстрелов возросло, и, что хуже, – полетели через море новые дроны-камикадзе с увеличенной дальностью.

У добровольцев и у их соседей, морпехов-североморцев, появились «двухсотые» и «трехсотые».

А Седой так и не решил, что дальше. То, что Лилю нужно – и чем быстрее, тем лучше – отправлять в тыл, это понятно. А дальше-то, дальше что?

Его после того разговора с любимой как нарочно чуть ли не каждый вечер вызывали в штаб группировки – ожидание укроповского контрнаступа придавало лихорадочности штабным директивам и меняющимся установкам. Добровольцев решили снять с насиженных позиций и перебросить на побережье, под Покровское.

На их позиции заводили «БАРСов»…

Ночью над позициями добровольцев прошли «Искандеры», сначала три – один за одним, с промежутком в пять-десять секунд, спустя еще секунд пятьдесят – четвертый, отставший.

Хотя нет, не отставший – скорее контрольный. На случай если по первым трем удачно отработает ПВО.

«Искандеры» шли низко, вдавливая все, что затаилось внизу, в землю. Спавшие в землянках проснулись, караульные вжались в сосны, под которыми ждали своей пересменки, курившие, автоматически гасили сигареты – хотя увидеть огоньки с земли пролетавшее не могло. Тем более как-то отреагировать, сбиться с курса.

Но страх был параллизующий. Когда такое идет у тебя над головой. Шло неумолимо, железно.

Что творилось в Очакове, Николаеве или Одессе, куда