После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

сорок, ей около тридцати. Она была уже на излете для своей профессии, но не расползлась вширь, не опустилась. Точеная восточная фигура, курчавые длинные волосы. Она была дорогая и еще могла долго работать.

Он хотел двух в номер, но, когда посмотрел на остальных, коротко отрезал бандерше:

– Валите!

А ее оставил.

Зря сержант взял еще одну бутылку «Дэниэлза»! Думал протрезветь, только вышло наоборот, и он потек – пьяными безутешными слезами.

Пьяные слезы. Говорят, грош им цена!

Только вот кто вечно бросает эти гроши на чашу весов перед Сказавшим: «Вижу каждую слезу, и даже слезинки часть некую»?

Неужели тот, другой все еще надеется одолеть Сказавшего и перевесить это своими желтыми слитками?

* * *

– Когда нас «Хаймарсами» накрыло… не нас, конечно, мы не нужны им были, колонна «Ураганов» встала на блокпосту. Капитан их, тварь, «бээрку» в кабине потерял где-то, лазил, сам искал, бойцов своих гонял в мать и в душу! Из кабинетных был, мобик гребаный! И Сереге, понимаешь, Сереге! Корешу моему голову оторвало, только потом разрыв услышал, кинуло меня о бетонку, блоки такие у нас, и все, темнота, тишина.

Очнулся, лейтенант наш меня в поле тащит. Весь в ссадинах, но на ногах. А за спиной у него горят «Ураганы», колеса плавятся, чадят. А это Херсонщина, июнь, жара страшная…

И тут у среднего в колонне детонация пошла, полетел фейерверк, вверх, вбок. Летеха упал и меня собой накрыл.

Я ему:

– Слезь, старшой, дышать не могу.

Оба в брониках, с магазинами в подсумках, все по форме. Командир любил порядок.

Сержант сделал еще глоток, и опять напрасно:

– Серега, братишка! – зарыдал он так горько и безутешно, что она сдавила его голову.

Полупустая бутылка виски выпала из его руки, и красноватая густая влага потекла из горлышка, как кровь из безголовой шеи Сереги…

Она вжала его в себя. И так подняла голову, будто хотела сказать:

– Господи!!!

Как ее звали? Эльвира? Жанна? Как их обычно зовут?

Она не плакала вместе с ним и как будто забыла, зачем они здесь.

Перед ее глазами плавилась от жара и дыма херсонская степь, стоял на перекрестке запыленный блокпост из поставленных друг на друга и положенных поперек дороги бетонных блоков, крашеных красными полосами.

На повороте блестел в свете пожара железный поклонный крест с дощечкой, где от руки было написано той же самой солдатской красной краской: «Мы русские, с нами Бог!».

За крестом чадили мощными скатами угрюмые сгорбленные «Ураганы» с длинными тяжелыми направляющими. А посередине весело рвалась и раскидывала смерть налево, направо и в небо машина заряжания, груженая БК впрок.

Женщина смотрела на это с какой-то страшной высоты, но видела все: и Серегу, страшно и непоправимо вытекшего, будто сдувшегося в густой сухой траве, лежавшего на земле, жадно и мгновенно впитавшей его кровь. И его обезображенную голову, выкатившуюся на серый растресканный асфальт шоссе.

И их в поле. Кряжистого немолодого старлея, тащившего ее сержанта.

Ее?

Она задумалась, но смотрела дальше.

Штатные бронежилеты резко чернели на поношенной уже полевой форме расцветки «мультикам». В расстегнутых от жары воротниках краснели полоски росгвардейских тельняшек.

Она все это видела отчетливо и машинально вжимала сержанта в себя, повторяя бесчисленное, простоволосое бабье «Господи!»

Но сержант снова начал трезветь, уже сам вжимаясь в ее теплое и пахучее лоно.

Вдруг он стал целовать свою придорожную женщину – в ноги, в живот.

И все пропало, она склонила голову, уже привычно закрывая глаза и чувствуя, как твердеют соски.

Женщина стала влажной, и вся та страшная, испепеляющая сухость и жара выжженной херсонской степи ушла.

Она открыла глаза и все еще так же, со склоненной головой, посмотрела на него. Но уже по-другому.

Ей уже было не жалко его, а ему – себя.

Июль 2024 г.

Балканская осень

Рассказ

Посвящаю моей сербской переводчице Вере Хорват

В международном аэропорту Белграда Егора встретили. Следующий час, что отделял его от конечной цели их поездки, средневекового города-крепости Смедерево, они провели в радостной и немного сбивчивой болтовне с его сербской переводчицей Миленой.

В Сербии он любил все, и задолго до того, как попал сюда.

Начиная с жутковатых «Песен западных славян» в исполненни Александра Сергеевича и заканчивая Кустурицей, в ту пору еще Эмиром[31].

Поэтому на Милену Егор поначалу внимания не обратил. Хорошенькая темноволосая девушка воспринималась им как милое бесплатное приложение к его поездке по Сербии.

Сербии, о которой он так давно мечтал. О которой так изболелось его сердце, пока ее многовековое тело терзали бомбами и крылатыми ракетами новоевропейские и заокеанские варвары.

Прошло уже несколько лет с бомбардировок Югославии НАТО, но память о неотомщенных жертвах необъявленной войны еще дымилась в сердцах сербов.

– Вот эти дома запретили восстанавливать, – показала рукой Милена, когда они проезжали мимо полуразрушенных, обгоревших многоэтажек в центре Белграда. – Пусть останутся как напоминание!

Ее хорошенькое лицо стало жестким, и сразу обозначилась разница между восточнославянским типом и западными славянами: нос с горбинкой, более узкие скулы и губы, более резкий подбородок.

В мужчинах, кстати, это не так бросается в глаза, возможно, любовь к ракии, свинине и хорошему местному вину умягчает черты мужественных сербов до полной практически неразличимости с русскими, а тем более – с темноволосыми малороссами.

А вот у женщин эта разница резче, миловидные, привычные нам русские женские лица здесь редки, и, как правило, результат смешанных браков.

– Откуда такой хороший русский, Милена?

– У меня мама русская, – как бы отвечая его мыслям, подтвердила переводчица.

И тогда Егор пристальнее взгляделся в нее.

Он недавно развелся, это было первое и сокрушительное поражение в его желании создать семью.

Расставание было резким, с элементами истерики, хотя и без рукоприкладства.

С окончательным оформлением по почте.

Тем не менее – это было поражением. Именно так Егор воспринимал свой развод. Поэтому все последующие женщины проходили у него по разряду «сопутствующие потери».

До понимания того, что любовь – это не война, ему в его неполные двадцать семь лет было еще далеко.

* * *

Фестиваль документальных фильмов в Смедерево должен был стать завершением сельскохозяйственного и туристического праздника «Смедеревская осень», но муниципальные власти, как всегда, не рассчитали – и киношников удалось собрать уже только в конце октября.

Стояла удивительная балканская послевоенная осень. Удивительная своей пустотой и покинутостью. Их привезли в частный двухэтажный отель на окраине Смедерево. Там не было отопления, к тому же за полтора часа, пока приехавшие знакомились друг с другом, несколько раз