После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

Кажется, кроме Егора и хозяев фестиваля, никто из иностранцев не понимал причины этих перебоев и воспринимали все как веселую балканскую фантасмагорию в духе Кустурицы.

Гости фестиваля еще подъезжали, и Милена, к разочарованию Егора, прекрасно владевшая английским языком, постоянно требовалась для управления этим довольно пестрым франко-испано-австрийским сборищем. Англосаксов представлял японский режиссер, уже несколько десятков лет назад покинувший родину и живший с семьей в Нью-Йорке.

Пикантность такого выбора была очевидна, но опять же – не всем. Толстокожие французы и испанцы веселились так, будто это не их самолеты еще пару лет назад превращали в пепел сербских детей.

Кажется, один лишь Эрик, католический режиссер из Австрии, что-то такое чувствовал, хотя его-то культурная страна, к чести южных немцев, как раз и не участвовала в международном сербском погроме.

Эрик вообще оказался добрым малым, и через пару дней они с Егором уже приятельски пили виски после выступления на сербском телевидении.

В парке и из горла.

– I have'nt any glasses! – сказал ему Егор, подразумевая стаканы. – No[32].

– Glasses[33]? – переспросил Эрик и поправил очки.

– Glasses no, – помахал Егор перед ним бутылкой, – from the bottle[34], – и сделал глоток из бутылки.

– No problem![35] – мотнул головой Эрик и присоединился.

…А тогда, в отеле, Егора поразила какая-то отрешенная пустота в этом древнем мире. Вот съехались со всего света киношники, привезли документалку, шумят, а все равно как-то удивительно пусто.

С сербами все понятно – они хотят прорваться из этой искусственной изоляции, в которую их загнали милосердные убийцы.

А вот эти-то что – неужели совсем ничего не чувствуют?

Ощущение какой-то апокалиптической покинутости вокруг добавляли их неосвещенный отель и голые деревья в парке с пожухлой листвой на дорожках, которую время от времени поднимал налетавший с Дуная ветерок.

И печальные гудки буксиров, в наступающей темноте тащивших свои натруженные баржи по единственной реке, соединявшей всю Центральную и Южную Европу.

– Дружище, налей мне ракии! – обратился Егор к крупному улыбчивому сербу, орудовавшему за стойкой отеля, где по балканской традиции размещались и бар, и ресепшен одновременно.

– Нема проблема! – дружелюбно улыбнулся серб, наполняя стакан…

– Какая-то пустота… – гораздо позже, когда основная часть фестивальной программы уже закончилась, подтвердил мысли Егора англоговорящий японец Йотсумото. Также за рюмкой ракии. Они тогда засиделись далеко за полночь.

– Знаешь, я понял это, когда рухнула Берлинская стена. Весь мир будто полетел куда-то под откос…

Егор даже оторопел: Йотсумото был, конечно же, старше, мудрее, но однoзначно не «левак». В симпатиях к Варшавскому блоку и СССР ни разу не замеченный. Но здесь, на земле сербов (они только что говорили про бомбардировки Белграда) он сказал что-то такое, что ни в России, ни в самой Сербии еще не понимали. От слова совсем.

* * *

– I'm from Russian special forces![36]

Господи, как глупо он тогда бравировал молодой удалью, здоровьем… и словами! Двадцать лет назад.

…Кровь из разбитой головы капала на шеврон с надписью «Отряд специального назначения». Парадная форма, или попросту «доброволка», была безнадежно испорчена.

Впрочем, не это сейчас было самое важное.

Санитарная «Нива» оказалась на удивление вместительной и удобной, в нее затолкали четырех раненых – трех легких и одного лежачего, – и она мягко и шустро пылила вдоль лесополок Луганщины по направлению к госпиталю.

Глядя на перепачканный кровью шеврон, Егор вспоминал ту давнюю балканскую осень.

В последний день пребывания в Сербии киношников повезли в горы, в знаменитый сербский монастырь – Горняк. Женский. Он был прославлен Григорием Синаитом, великим исихастом, который после Афона какое-то время молчальничал у себя на родине, на берегах реки Млавы.

Здесь он, по преданию, и встретил князя Лазаря, за десять лет до последней битвы героя с восточными поработителями.

По молитве старца неугомонная, великошумная Млава, перемалывающая в своих быстрых водах камни в песок, замолчала.

Святой старец и святой князь, стоя на разных берегах Млавы, смогли поговорить.

О чем?..

Когда Егор услышал эту историю, какое-то необычайное волнение овладело им. Ведь и год гибели Лазаря – 1389, – и год освобождения Святой Руси, год Куликовской битвы, – все это оказалось так близко!

И так же, как с Дмитрием Донским беседовал Сергий Радонежский, здесь, на берегах Млавы, Григорий Синаит напутствовал сербского воина-мученика.

С тою лишь разницей, что русские тогда освобождались от иноземного ига, а у сербов оно только начиналось…

– Матушка, – обратился Егор к игуменье, – если я не окунусь в эти священные воды по русскому обычаю, я себе этого не прощу!

Настоятельница монастыря посмотрела на него, молча повернулась и ушла за ворота.

– Ты все правильно перевела? – Егор нерешительно взглянул на Милену. – Она обиделась?

Девушка только смущенно улыбалась, она сама была растеряна – это внезапное желание русского и строгий уход насельницы…

Матушка игуменья через несколько минут вернулась, она принесла два белоснежных монастырских рушника и молча отдала их Егору.

Он еще раз посмотрел на нее и успокоился: пожилая монахиня одобрительно улыбалась.

Стоял конец октября, по реке с гор дул довольно резкий ветер, небольшое, но очень пестрое интернациональное сообщество киношников толпилось на берегу горной Млавы, поеживаясь и кутаясь в дубленки. Предусмотрительностью отличились француз и два испанца, теплолюбие остальных страдало больше, но они не показывали виду.

Настоятельница стояла на берегу в обыкновенной монашеской рясе, вместе с другими сербами она одобрительно смотрела на раздевавшегося русского.

Вот тогда-то на реплику французского режиссера, то ли Жака, то ли Пьера: мол, не боится ли русский заболеть? – Егор и кинул свое залихватское:

– I'm from Russian special forces![37]

Трижды, как полагается, окунувшись в ледяную горную воду, Егор вышел на берег и почувствовал, как привычно согревается изнутри – заработала внутренняя печка человека, о сущестования которой знают только заядлые «моржи» и русские.

Сербы омовение русского праздновали как какую-то им одним ведомую победу и впервые довольно пренебрежительно стали посматривать на творческую интеллигенцию НАТО.

Впрочем, балканское гостеприимство возобладало, и, когда гости вошли за ворота монастыря, перед ними протянулся длинный дубовый стол из грубых толстых досок, за века отполированный рукавами монашеских одеяний до янтарного свечения.

Такой простой и такой изысканной трапезы – ни до, ни после – Егор в своей жизни не пробовал. Ни ледяные устрицы в ресторане ЦДЛ, ни королевские креветки из Адриатики в Черногории, ни только что пойманная форель на Трновацком озере в Венгрии не могли сравниться с тем, что им предложили монахини Горняка.

Через ровные промежутки на столе стояли прозрачные кувшины с запотевшей ледяной горной водой, маслянисто желтела