После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

сквозь толстое древнее бутылочное стекло ракия, переливался на солнце тягучий, изжелта зернистый монастырский мед в тяжелых коричневых глиняных мисках.

И столько в этом было простого, тысячелетнего, вечного, что даже секулярные труженики мирового арт-хауса, немного оглушенные всем этим, не торопясь и как бы благоговейно приобщались мирной монастырской трапезе…

– Не то, не то!!! – мучительно торопил себя Егор, расковыривая в памяти что-то действительно важное – важное именно сейчас, здесь.

Нужно было вспомнить. Под удаляющийся грохот разрывов. По мере того как всепогодная русская машина сквозь облака жаркой июльской пыли вытягивала их из увиденной уже вплотную смерти в неотменяемую жизнь.

Что же случилось тогда? Что сейчас так тянуло и ныло, как простреленная рука, – только внутри, в глубине Егора, где-то внизу живота.

…И он вспомнил – голос. Удивительный, глубокий, полнозвучный женский голос, который настиг его в охотничьем домике на берегу Оки:

– С Рождеством Христовым, Георгий!

Милена окликала его через тысячи километров.

Уже изрядно увеселенный напитками и самой по себе бесшабашной атмосферой празднества, а в их случае еще и побега от цивилизации в царство скрипящего снега, пахучего печного дыма, звериных следов на алой морозной заре, собачьего нетерпеливого лая, предстоящей охоты – Егор замер посреди избы.

«Как не вовремя! И что ей ответить?»

Связь была на удивление хорошая, первобытный увесистый «Сименс» в деревенской тишине доносил голос Милены так, будто бы она стояла рядом с Егором у стола.

Низкий, грудной, беззаветный голос из прошлого.

Уже отрезанный от настоящего заснеженными верстами, слякотной Москвой, новыми знакомствами. Жизнью, которая все распахивала и распахивала перед Егором новые горизонты.

Вперед, и только вперед!

…Молчание затягивалось, товарищи ожидающе замерли и смотрели на Егора, тишина действительно звенела.

– Как ты? – донеслось из немыслимого далека.

– У меня все хорошо! С Рождеством… – почему-то трудно, сам себе удивляясь, ответил Егор.

– Связь плохая… – неожиданно добавил он.

На том конце света молчали.

– Я в деревне, не в Москве, очень плохая связь…

Было слышно, как она дышала. А может – это звуковые волны через тысячи верст так накатывались друг на дружку на заснеженной равнине и с шумом опадали.

– Дурацкая связь! – все еще для кого-то повторил Егор в пустоту, уже с выключенным телефоном. И, не глядя на друзей, сел за стол с едой и выпивкой.

* * *

– Полако, полако[38]… – шептала она в темноте, когда они oстались вдвоем, в их первую и последнюю ночь в Сербии, перед отъездом Егора.

Но он уже не мог «помедленнее». Слишком бурным был прощальный ужин, с песнями, круговым народным сербским танцем «коло», разновидность балканского хоровода, когда все, взявшись за руки, танцуют, двигаясь в одну сторону. С бесконечными тостами.

Интернациональная интеллигенция довольно быстро склеилась и была развезена по аппартаментам, а русский с сербами танцевал и пел далеко за полночь.

Пока его не увела Милена. В его номер.

Егор выпил много, очень много, был резок, настойчив, удачлив, молод. Он именно так все это чувствовал в тот момент. Да, наверное, так все оно и было.

Что он запомнил из этой ночи?

Ее умоляющее «полако», блестящие черные глаза.

Пустынный рассвет за окнами.

Балканскую осень на всем.

– Только не исчезай! – сказала Милена утром, уходя от него.

…Сейчас, когда ему бинтовали голову в госпитале, а вокруг были ребята с оторванными руками и ногами, простреленными легкими – совсем по-другому звучало это «только не исчезай!»

И почему-то хотелось верить, что она по-прежнему шепчет это через десятки лет и тысячи верст.

ДНР, Бахмут, октябрь 2023 г.

Первый пленный

Спартак

Требовательно затрещал полевой тапик.

Скиф, не открывая глаза, накрутил ручку индуктора и снял трубку:

– Лимон Апельсину.

– Апельсин в канале.

– Тут у нас… пленный. Приходи.

– Плюс.

Голос Вахи был немного смущенным. Про пленного он сказал с заминкой.

Ротный наконец проснулся и пришел в себя. Ночь выдалась непростой. Со стрельбой возле КНП[39] батальона.

За две роты, развернутых в лесу у Геройского, отвечал сейчас Скиф.

Две роты – это, конечно, круто сказано. Максимум по взводу от каждой. Плюс где-то на выходе из леса затихарилось отделение снайперов, этих вообще было не видно и не слышно.

Только за водой приходили, когда приезжала водовозка.

Добровольческому РШБ[40] «Барсуки» нарезали участок обороны побережья в основании Кинбурнской косы – прикрывать левый фланг соседней бригады.

Учитывая мерцающую активность ДРГ[41] хохла и то, что квадраты были хорошо пристреляны врагом, – этого хватало.

Конечно, такая оборона была скорее завесой. В случае высадки десанта пришлось бы срочно заводить еще людей и технику.

Но сэсэошники[42] надежно контролили Лиман камерами на вышках сотовой связи и дронами, поэтому единственную головную боль нашим причиняли полубезумные попытки гуровцев[43] группами в два-три катера высадиться на побережье, засветить под камеры жовто-блакитний прапор и швидко тикануть до ридной хаты.

Тикануть удавалось не всегда.

Этим и занимались доброволы и ВС РФ, охранявшие косу.

До пленных, как правило, не доходило.

Хохол бросал своих «двухсотых» и уходил на лодках домой. Или на дно.

* * *

За первую роту Скиф был спокоен.

Жуков, если не врут, сказал: «Войну выиграл я и сержанты».

Правда это или нет, ротному некогда было проверять. Но суть схвачена верно.

Когда в первом хозяйстве дежурил Ваха, ротный был спокоен, как слон.

«Вот и первый пленный ему», – думал Скиф, пробираясь по жухлой траве вдоль провода тапика.

Он заметил, что машинально проверяет, цел ли провод, хотя только что говорил по полевому телефону.

Ночью был артналет, а потом еще и автоматная стрельба.

Правда, какая-то странная, в один ствол.

«Сейчас все узнаем».

Ваха, крепкий, заряженный всегда, как Энерджайзер, встретил его у ВОПа[44]. И посмотрел опять как-то виновато, как до этого говорил по телефону.

«Да что у них тут такое!» – подумал Скиф, спускаясь в блиндаж. Цыган и еще один боец сидели на нарах и мирно общались с пленным, сидевшем на ящике из-под патронов.

Руки пленного были схвачены пластиковым хомутом. «Ваха», – про себя отметил ротный.

Одет он был в «цифру» ВС РФ с шевроном соседней бригады. Лицом пленный был помят, легкая щетина только подчеркивала отечность у скул и под глазами.

При виде командира он встал и молча уставился в землю.

– Так, – проговорил Скиф, еще не зная, что будет говорить дальше. И смерил пленного взглядом.

Первым нашелся Цыган:

– Ротный, вот диверсанта поймали. Ночью проводил разведку боем, пытался прорваться…

– Куда?

– Через наши позиции.

Лукавые