После войны - Алексей Алексеевич Шорохов

И спустился в землянку.

Подвиг

– Слушай, Спартак! Чтобы синьки больше ни-ни, принял?

– Принял, Колун, я…

– Смотри, боец, – перебил его сержант, – ты на войне, и ты воин! Синячить можно, когда нет войны, воину скучно, я пойму. Но здесь – такой движ, такая драка, что адреналина за гланды! Запомни, «задвухсотят» по синьке – будешь лежать, как кусок падали. Я тебя доставать не пойду. И другим не разрешу.

Они какое-то время шли молча.

Спартак не удержался и спросил, о чем давно думал:

– А в скандинавских богов ты тоже веришь?

– Верю, они наши, общие. В Одина верю, в Валхаллу верю: «Быть воином – жить вечно». Для воина самое позорное – плен. Кто сдался в плен, не попадет за братский стол, где собирутся воины всех веков. А там уже наших братиков – за горизонт. Вот там синячь не хочу! Ни похмелья, ни смерти…

Колун как-то по-хорошему усмехнулся, будто говорил о родне. Потом снова стал серьезным:

– Рэровцы[53] передают, у хохла какая-то движуха на том берегу, так что поаккуратнее там.

Но Мишка не унимался:

– Колун, но ведь у хохла – то же самое? Все нацики в рунах ходят, «азовцы» вон перед Перуном хороводы хороводят…

– Хохлы придурки, они не с теми воюют. Вместе с нами до Ла-Манша дошли б, а посмотри, кто их сейчас на убой гонит: что ни физия, то Изина. Анекдот про Изю знаешь?

– Нет.

– Смотри, значит, приходит Мойша к Шлеме и говорит: «Сын родился, а как назвать – не знаю». Тот ему: «Назови Изяславом, очень хорошее имя! Когда надо – Изя, когда надо – Слава».

Спартак улыбнулся, а Колун подытожил:

– Но все равно: после войны все изменится. Ладно, хорош разговоры разговаривать, пришли. Иди, и да хранит тебя сила!

Он проводил Спартака до опушки, посмотрел как тот идет по «открытке», проконтролил небо: все чисто; и пошел назад, в расположение.

* * *

Спартак шел, крепко задумавшись. До войны он многого не замечал, как-то катилось все по накатанной. А тут стал задумываться.

Колун говорил, что он не один, что родноверов много и среди «вагнеров», и вообще среди силовиков, до самого верха. Что у него у самого есть куратор наверху и если что – поможет.

«А главное, пойми – говорил, – чудило, время расслабленных закончилось, пришло время воинов!»

Спартаку на войне нравилось, здесь все было понятно: там враг, здесь свои. Деньги регулярно высылал Женьке. Живот ушел в первый же месяц, побегал в бронике да в обвесе, и никакой фитнес не нужен.

Позорный «плен» у «барсуков» уже начал забываться, но вчера опять погас экран на КП, и пошлепал связист на вышку знакомой дорожкой.

…А тем временем затевалось неладное. Контрнаступ у хохла на Запорожье завяз, наши нажгли «Леопардов» да «Бредли» с хорошую гору, и тем позарез «знадобилася гарна картинка».

Курортная жизнь на косе с ленивым пинг-понгом арты да редкими вылазками на острова ДРГ то с той, то с другой стороны расслабляла.

Там думали в ГУР.

Поэтому решили сделать высадку под Покровским, уже не на островах, а на самой косе. Завели на Первомайский из Очакова сэсэошников, спрятали под навесами глиссеры.

Расстояние до косы сократилось ровно вдвое, теперь можно было быстрым рывком на четырех катерах выскочить на косу, взять пленных, пофоткаться с флагом и – пока орки прочухаются, пока дадут целеуказание арте – уйти восвояси.

Беда в том, что на двухместных глиссерах много народа и вооружения не высадишь.

Значит, русских надо было выманить.

Под это дело перебросили беспилотную группу Мадьяра, и его «Мавики» уже третий день шерстили Покровское и окрестности, но без толку. Кроме мирняка, ничего не было.

Тогда решили сбить камеру на вышке и дождаться, пока орки придут ремонтировать.

Так и сделали, бригадный Hikvision вынесли с помощью эфпивишки, но орки вместо нескольких бойцов на ремонт отрядили только одного, судя по всему, связиста.

Гуровцы решили работать по нему.

* * *

Вели Спартака от самого леса, мадьяровский «Мавик» висел в километре от земли, над лесом, в зените. Яркое мартовское солнце слепило глаза, звук моторов за шумом сосен и на таком расстоянии не был слышен.

Поэтому Колун, прощупывая «открытку» и небо над ней, не мог видеть его. А вот операторы коптера увидели на экране КП в Первомайском зеленую точку, отделившуюся от леса, увеличили, и стало ясно: долгожданный ремонтер идет, один.

– Ну один так один! – сказал полковник ГУР Лисовий и дал отмашку своему спецназу по-русски: «Хлопцы, работаем!»

Четыре двухместных серых глиссера взревели и, задрав носы, выскочили из своей крытой стоянки, заложили крутой вираж и быстро понеслись к косе, прыгая на крупной весенней волне.

– Теперь твоя очередь, Мадьяр!

– Треба размовлять на державней мове, товарищ полковник! – улыбнулся командир беспилотной группы. – Сейчас мы его прижмем!

Дождавшийся своего часа дрон пошел на снижение.

Спартак шел и все думал о своем разговоре с командиром. Диковинно все это было, ново для него. Но его уже давно тянуло к Колуну что-то, чего не хватило ему в детстве, отцовское искал он у старшего товарища.

Тот это тоже понял, и в разговоре вроде бы со всеми обращался больше к нему.

Сквозь звенящую мартовскую тишину и шум ветра в наушниках шлема Спартак вдруг услышал тонкий и нудный звук на одной ноте, он задрал голову и прямо над собой увидел птичку.

«Интересно – наша или укроповская?» – не успел даже толком подумать он, как увидел, что от птички отделилась точка, и, немного вихляясь, стремительно понеслась вниз, на него.

«Сброс!» – скорее спиной, чем мозгом, понял он и ломанулся в сторону, в последний момент упав на землю.

Ему повезло – это были «воги»[54]. Повезло, что взрывы несильные и разлет осколков небольшой. Не повезло, что на коптере их было несколько.

И едва он вскочил на ноги, как опять ощутил себя в перекрестии прицела. Пошел следующий.

В это же время, петляя, Мишка опять-таки даже не увидел, а почувствовал краем сознания, как с моря, со стороны острова к нему летит еще один дрон.

«Обложили, как зайца» – понял он. Но не понял того, что операторы не очень-то сильно хотят попасть в него, отсекают взрывами от леса и гонят на побережье.

Когда под ногой раздался щелчок, он понял все и сразу – это было как озарение: Мишка увидел