Пьесы и тексты. Том 2 - Михаил Юрьевич Угаров

– Почему же? У меня есть выбор, – спокойно отвечал ей мальчик. – А когда есть выбор, это ведь совсем другая история, это не то, что выбора нет. Вы согласны?

– Я все отдам, – сказал Боря. – Все до копеечки. Сколько потратили, столько и отдам, чтобы без обид.

– Деньги? – засмеялась Катя. – На что мне твои деньги?

– Деньги, Боря. Не нужны, – разъяснил Козлик. – Деньги эти копеечные, а квартира миллионов стоит.

– Послушайте, сказала Катя, оглядев всех. – У меня был договор с Наташей, что пускай здесь будет прописан Боря, раз она боится, что коммуналку расселят и всем дадут по квартире. (Кто сейчас дает квартиры?) Наташа твердо обещала мне, что Боря выпишется сразу же по факту ее смерти. Что же теперь получается?

Боря развел руками.

– Вот что, – сказала она, помолчав, – договоримся так: всем вам будет по квартире. Хоромов вы от меня не дождетесь, зато по отдельной, но далеко, в Лианозове.

– Нет-нет, мы хотим вместе, – сказал Козлик.

– Хорошо, – теряя терпение, сказала Катя. – Будет вам трешка в Марьине!

– Трешка? – удивился Боря.

– Санузел раздельный, кухня от восьми, мусоропровод, не первый, не последний. Без телефона обойдетесь!

– Спасибо, конечно, за заботу, – сказал Боря, – но все идет к тому, что никуда мы отсюда не поедем. Нам здесь хорошо.

– Вот что, тетенька! – рассудительно сказал Козлик. – Нужно примириться с этими фактами. Что случилось, то и случилось, и лучше вам согласиться с этим. Ежу понятно, что некоторые события не подвластны вашей воле. И нельзя относиться к ним нетерпимо, раз вы хотели другого. Лучше вам согласиться и объяснить как-то это себе: вот мол собрались здесь кидалы и кинули! Можно рассказывать знакомым, ни у кого вопросов не вызовет…

– Катя смотрела прямо на меня. И мне пришлось посмотреть на нее, хоть я этого и не хотел, ведь Катя некрасивая и злая.

– Алеша… Ты ничего не хочешь мне сказать, Алеша? Это ведь ты все выдумал, Алеша, я знаю. Только зачем тебе это? Зачем тебе эти люди? Боря пьет и клянчит деньги. Он пьяница, а этот мальчик… Это ошибка, Алеша. И ты скоро убедишься в этом. Неужели ничто не учит тебя? Ты не умеешь ценить тех, кто любит тебя, – глаза у Кати покраснели. – И это тебя погубит.

Вид у нее был совсем потерянный.

– Что же ты молчишь? – спросила она так, как будто мы были вдвоем.

Я не стал отвечать ей. Не потому, что не хотел, а просто не мог. Для этого нужно было бы рассказать ей все, что со мной случилось. А для меня это вещь невыполнимая. Я не смогу пересказать ни состава событий, ни объяснить их значение и взаимосвязь. Раньше мог бы, с пристрастной, с произвольным толкованием в свою, конечно же, пользу…

– Знаешь, Алеша, – сказала Катя, – в тебе есть одна черта… Может, глупость, может – гордыня, я не знаю… Она не позволяет тебе заметить ошибку, которая может очень дорого тебе стоить…

Уходя, она сказала:

– Ты еще пожалеешь об этом! – И в голосе ее уже не было растерянности, это была угроза.

20

– Я умираю! – сказал я.

Ни Боря, ни Козлик не протестовали, они отнеслись к этому, как к должному. Честно говоря, меня задело их безразличие. С какой стати я должен вдруг взять и умереть. Я еще молод и полон сил, еще сильна во мне жажда знания, еще многого я не раскусил и поэтому не могу уйти до срока.

Я был разочарован своими новыми друзьями. Сидят, скорбно молчат, как будто не учили их в детстве, что воспитанный человек на слова «не долго мне осталось» должен шумно протестовать, всем видом своим показывая умирающему нелепость его намерений!

– Зачем мне жить? – спрашивал я лживым голосом. – Разве не ясно уже, что дело мое дрянь и гроб с музыкой?

– Не надо, – робко сказал хороший мальчик Козлик. – Ничего хорошего из этого не выйдет. Загробные мучения и все прочее…

– Какие еще мучения?! – обиделся я. – Разве я зол или порочен? Не был. Лишь недогадлив. Ну уж, прошу прощения, не всем же… Недогадлив, глуп. Вот и хорошо, пускай мне там все объяснят!

– А там что же, объясняют? – разволновался Боря.

– Да, – сказал я. – Вот ты, Боря, не учил в школе предметов, не делал дома уроков. А зря. Ты бы знал, что в конце каждого учебника есть особый раздел – «Ответы на задачи» называется.

– Есть, – подтвердил Козлик. – Решил задачу, посмотрел в ответ – ошибка!

– Никаких котлов и огней, никого на сковородку там не сажают. Приходишь. Тебе говорят, объясняют. Показывают на примерах, пока не станет ясным даже тупым.

– В чем же мучения? – недоверчиво спросил Боря.

– Да в том, что ошибку поправить уже нельзя! Можно только кусать локти, представляя себе последствия этой ошибки, отчего душа мучается, не обретая покоя.

Боре этот разговор не понравился, он долго смотрел в окно, мрачно постукивал по подоконнику, пока я не попросил его прекратить этот стук и не мотать мне душу.

Я просил Борю почитать, и он садился на стул, раскрывал книгу и читал вслух. Козлик тайком вытирал глаза, слушая сцену прощания с Черной курицей. Она, звеня цепями, просила мальчика исправиться, чтобы он вновь стал хорошим учеником, прилежным и старательным.

Я закрывал глаза и засыпал, не слушая больше про то, как мальчик исправился и ни учитель, ни ученики не напоминали ему потом о всех его выкрутасах и особенно о том наказании, которое он схлопотал.

Мне снились Талды-Курганские края, сухая степь под Уфой и солнечный пляж в Анапе, где в разное время кончал счеты с жизнью Николай.

Я, как и он, падал, бездыханный, на землю, последний раз зорко глядел в черно-голубое небо.

«Все будет хорошо, – говорил я себе. – Только нужно подождать, пока установится дыхание. Потом встать и, когда перестанет кружиться голова, пойти прочь. Сперва по мокрому морскому песку, оставляя за собой следы 44‐го размера (пятка печатается четко, а пальцы размыто), потом – по сухой и горячей калмыцкой степи, где след тут же засыпается трухой и пылью. Не оглядываясь назад, где ты чуть было не отдал концы, глядя вперед, туда, где тебя ждут, где твой дом.

Но невозможно было открыть глаза. Еще пять минуточек. Хорошо, пять, но не больше. Еще три минуточки, ну пожалуйста. Хорошо, три, но потом вставать. Еще хоть минуточку. Все-все, пора. Сейчас-сейчас».

Пыльный столб света из окна, одеяло упало на пол, а из кухни слышен душный запах молотого кофе, там веселые голоса, там ждут тебя завтракать. А на старую зеленую трешку можно еще купить черта лысого и шарик на резиночке, он будет бойко отскакивать о пола. А маленький мальчик бойко ездит по длинному коридору на трехколесном велосипеде, у него челочка на лбу в виде ровной трапеции, рубашка в желтый горошек, сандалики в дырочках, а на руке игрушечные часики на ремешке, он дудит и бибикает, громко объявляя остановки:

– Улица Розы Люксембург! Следующая – Энгельса.

А нагретый солнцем пыльный репродуктор, который нельзя выключить, надрываясь, поет про все на свете…

…про улицы Саратова, где ты раньше был, целовался с кем, по проселочной дороге шел я молча, и все твои печали под черной водой, так же падает в садах листва, и от осени не спрятаться не скрыться, казаться гордою хватило сил, мой молчаливый солдат, где не кошена трава, у калины у ручья облетает цвет, словно ветром тронуло