Пьесы и тексты. Том 2 - Михаил Юрьевич Угаров

– Извините за беспокойство…

И закрыл за собой дверь.

18

Катя вытащила градусник и, воровато оглянувшись, быстро встряхнула его.

– Сколько там? – спросил я.

– Сколько надо, – ответила Катя.

Она принялась за лечение. Метод ее был таков: стакан водки, куда она бросила две таблетки шипучего аспирина.

– До меня кто-нибудь пил такое? – спросил я, хотя моя жизнь сделалась мне уже безразличной.

– Ты мне еще нужен, – серьезно ответила Катя. – Без тебя квартиры у меня не будет.

И я выпил залпом. Как будто кто-то схватил меня за горло и решил не отпускать, пока не настанет конец. Но все же мне удалось оторвать его руку, схватить полным ртом воздуха, и Катя тут же уплыла от меня и потонула в тумане.

Я вдохнул холодного воздуха и медленно побрел в гору, туда, где трещина в скале. Там была дверь, в петлях ее были вставлены стержни стрел, и я вошел в нее.

Каменные ступени вели вниз, это был амфитеатр. Я сел на самый краешек скамьи. Мне сказали, что сейчас будет разыграна пьеса и все наконец-то станет мне ясно: интрига и пружина, скрытые мотивы, узел неведомых мне связей и сама причина всех причин. Пьеса построена известным, в общем-то, способом: от несчастья к счастью (или наоборот), короче говоря: от незнания к знанию. Поразителен будет момент узнавания! Механизм полностью откроется взору, и останется лишь сказать: «А-а! Вон оно что!» И наступает облегчение, а вслед за ним приходит блаженное безразличие.

Сидя на холодной каменной скамье, я ожидал действия, живых картин, но вместо этого вышел актер и зычным голосом стал говорить на незнакомом мне языке. Я слушал его какое-то время, но потом понял: все, кина не будет! Лишь однажды ухо мое реагировало на слово, которое он выкрикивал с особенным пафосом, это слово было – гибрис.

Я тотчас же поднял руку, и, когда он, прервав монолог, уставился на меня бараном, я встал и спросил: «Что значит гибрис?» Он сбился с роли, развел руками. Тогда я потерял интерес ко всему на свете, встал и пошел к выходу, потому что делать здесь мне было совершенно нечего.

Я не мог открыть глаз, а только слушал возбужденный голос Кати. Она говорила, что только что умерла Наташа и что комната ее теперь освободилась, ведь сын Боря на жилплощадь не претендует.

– Катя, что такое «гибрис», – спросил я ее, не открывая глаз.

Она не слушала меня. Дело в том, что только что умерла Ольга Дмитриевна, комната которой теперь также свободна, ведь внук ее Козлик здесь жить не желает. Потом Катя говорила, что с понедельника здесь начнется ремонт, что Мусю отвезла она в сумасшедший дом и что долго болеть мне не придется.

– Ты будешь жить в другом месте, там хорошо… – сказала Катя. – Покупатель не ждет, и деньги уже положены на бочку!

Больше я ничего не мог уже расслышать, я провалился в полную темноту, откуда, кажется, возврата нет.

Шел день за днем, зима вступила в свои права. Наступили настоящие морозы, дни стояли солнечные, ясные, но было страшно смотреть на улицу – исчезли кошки и собаки и птицы стали вещью неслыханной. Морозы держались долго, но все-таки им пришлось отступить, небо заволокло облаками, пошел снег, он постепенно перешел в мелкий дождь; собаки и кошки вышли гурьбой на улицу, а за моим окном однажды ходил воробей, стуча лапками по железному заоконнику.

Меня вернула к жизни старинная история, грустная и тягучая сказка про высокий забор, за которым жил мальчик Алеша, про дружбу его с черной курицей, про ночные их похождения, про то, как не везет хорошим, впечатлительным мальчикам, из‐за ерунды случается у них в жизни полный облом. Сказку поведал мне мягкий и приглушенный голос, который изредка прерывался, когда перелистывалась страница.

Голос затих, и в комнате воцарилась тишина. Другой голос, такой же мягкий, но более нежный, вел теперь свою партию. Это был плач, он перемежался вздохами, то затихал, то вновь набирал силу.

Я попробовал открыть глаза, и это у меня получилось. Сначала все туманилось перед глазами, но я сделал усилие и все встало на свои места.

У стены на стуле сидел Боря, сын покойной Наташи, на коленях у него лежала книга, чтение которой он только что закончил. А тот, кто плакал, был худеньким мальчиком лет шестнадцати, у него были черные, чуть вьющиеся волосы, глаза-пуговицы, его мучил детский еще насморк; теперь он тер покрасневшие глаза и пытался удержать последние всхлипывания.

– Только злые люди, – говорил мальчик, – могут писать истории с плохим концом, у кого нет ни души, ни сердца. А совсем отпетые в конце убивают. Сегодня он в книжке убьет, а завтра на улице зарежет.

Я вытянул руку из-под одеяла, указал пальцем на мальчика и спросил: «Кто он?»

Боря страшно обрадовался мне, тотчас же стал наливать чаю и малинового питья. Про мальчика он сказал, что это Козлик, внук покойной Ольги Дмитриевны.

Многое случилось за те дни. Пока я лежал в жару и беспамятстве. Умерла Наташа, и это случилось с ней во сне. Смерть бедной Наташи произвела большое впечатление на Ольгу Дмитриевну, и она тоже умерла, но на ходу, на пути из комнаты в кухню, упала в коридоре и умерла.

Тогда Мусю отвезли в сумасшедший дом, потому что она наотрез отказывалась верить в смерть Наташи и Ольги Дмитриевны.

Боря и Козлик были со мной неотлучно. Когда я просил горячего чаю, то Боря тут же приносил его. Если я требовал бубликов с маком, то тут же появлялись и бублики. Тогда я садился на подушки, брал в руки чашку с горячим чаем, ел бублики, и мне становилось так хорошо и спокойно, как не бывало уже давно.

Когда я смотрел на Козлики или слушал его, то каждый раз сжималось у меня сердце. Глупый мальчишка на все имел свое мнение, ни на что не говорил ни «да», ни «нет», был упрям и вздорен и никогда не соглашался ни со мной, ни с Борей. «Жаль парня, – думал я. – Что за кутерьма начнется у него в голове, когда будут случаться происшествия жизни, когда он ничего не сможет внятно себе объяснить?»

О необъяснимостях любил говорить Боря, ведь он был агностиком. Он говорил нам: «Непостижимое постигается через постижение его непостижимости». Но ни я, ни Козлик не могли понять смысла этих слов и поэтому не верили ему.

Мы разговаривали обо всем, говорили о разных глупостях, не стесняясь друг друга. О том, что на метро «Беляево» живут одни негодяи, а в Перове одни женщины и что в Немчиновке могут зарезать, так что лучше туда не ездить.

19

– Посмотри мне в глаза! – сказала Катя. Она налетела на нас ураганом, разметала Борю и Козлика по сторонам, пошла прямо на меня. – Я хочу видеть твои глаза. Отвечай, не отводя взгляда. Это – правда?

Я отвел глаза. И в комнате установилась гробовая тишина.

– Видите ли, – робко начал Боря, – с женой я больше не живу, она у меня некрасивая и злая. Я знал, что не следует бросать пить, не то я сразу увижу ее такой, какая она есть. Так все и случилось, – закончил он упавшим голосом. Помолчав, развел руками: – А жить мне негде…

Катя еле сдерживалась, лицо ее и шея уже покрылись красными пятнами.

– Тебе тоже негде