Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

с ней заодно кипел и удалялся,

и где-то в чаще повторялся

в сплетении корней.

Пеньков замшелых груды

валялись под деревьями

печальным памятником прежних увлечений.

Они напоминали баснописцев —

посланцев в мир глаголов и шнурков

(им не хватало башмаков,

чтоб быть изящнее и несколько повыше).

Да, их соломенные крыши

прогнили и светились,

когда в них, пробужденные, смотрелись

лягушки, бабочки, козявки, мотыльки

и пехотинца гвозди, вбитые в сапог…

Любовь происходила, как поток.

И мы неслись на щепке без подков,

без всех узлов и медных побрякушек,

без фитилей, нарядов и подушек

под душным сводом лопухов.

И мир куском ольхи повис над горизонтом,

когда все стихло.

          Облако вспорхнуло

на край трубы и там повисло бантом

в пазах кирпичной кладки домны,

и только в раме бронзовой качался франтом

повязанный шарфом Евгений томный.

Март 1965 года 233

Творчество

Из внутреннего хода трубки,

отверстия, исполненного важности,

открытого со стороны скворешника,

был виден лес, сквозь облака процеженный.

В нем создавались пропуски и палки,

среди которых размещались галки.

Тут птицы старшая сестра

сидит на острие ножа,

ее заплаты с помощью отвертки

прикручены к изнанке мухомора;

кусты, поляны и пригорки

их созерцают с помощью ножа.

Их возникает правильность опоры

с находкой рыбьего скелета,

и птицы выбирают клети

себе под оперенье впору.

Червяк ползет под небольшую гору,

скрипя протискивает тело под орех,

не замечая в скорлупе прорех.

Пусть сердцевина сморщена, из трех

ее ростков один несет подсолнух,

чтоб положить его на обух,

другой, вспорхнув, разглядывает ельник,

а третий выбирает обувь

в жилище бабочки. Невольно

становится досадно мельнику,

когда его привешивают к дубу,

составив этим неплохую службу

его хозяйству. Лось меняет шубу

и на рогах несет поклажу вереска,

и по одной из неизбежных тропок,

прислушиваясь к шуму,

несет значительность его походки

одетый в бронзу дровосек.

Гусак летит себе, как в лодке,

приплюснутый к ее шершавой кладке,

и машет крыльями своей подруге – бочке.

Затем, исполнив обходимый клич,

несет писцу амбарный ключ,

где сохраняют сбрую кляч.

И вот поэт на тощей кляче,

ближайшие объехав поселения,

несет свои творенья населению234.

Скептик

О чем пою,

когда коснется слуха

весна —

беззубая старуха?

На тонкое растенье

смотрю-смотрю,

не в силах скрыть недоуменье

и изумленье.

Столь призрачное тленье, —

я говорю, —

волнует ум

не больше чем паренье

какой-нибудь неопытной пичуги

над зданием гнезда.

О сколько суеты в такой лачуге —

тревога вечная не уронить яйца,

не остудить его

и хоронить в испуге

головку под крыло

лишь капля упадет дождя

из бледной тучи.

Нет, нет —

весна не лучший случай

вводить в природу тонкое сверло

ума.

(Ну что за доблесть!) —

в глиняную воду

проникнуть пальцем

проще чем ланцетом

хирурга, —

она сама

вольется прошлогодним трупом пенья

в любой сосуд.

Не стоит наблюденья

подобная игра —

в ней нет движенья

рассудка,

легкий плуг —

ее судья,

иль ветреная шутка.

Комедиограф лучший ей наставник,

исправник участковый – друг,

поэт – певец затеи тривиальной,

актер

влекомый трактором кулис

в некрополь театральный,

тапер,

суфлер, забывший реплику подать

послушнице подвальной.

Кто пьет кумыс

издохшей кобылицы?

Мысль дикая, не правда ли?

Частицы

достаточно соображенья,

чтоб понять

всю тщетность льющегося втуне

пота

пахаря,

привыкшего пахать

на каменной гряде.

Где, —

спрашиваю я, – сравненья

вы будете искать

нелепице подобной?

В среде мичуринцев?

Бербанка воскрешать

в плодах погибших, не достигнув зрелости?

Уж лучше прозябать

в тайге

у комаров —

пусть кровь сосут!

Где жертвы дух и смелости?

Где флагелланства подвиг?

Кандалов

Где сладостная музыка?

Пасут

аскеты нынче пчел в теплице трупа!

Я повторяю:

пенья труп в теплицу трупа

несут!

О бедная халупа

мужества!

Супружества цветеньем бледным

украшены твои гнилые доски.

На суд

вертепа рыночного действа

несут растенья маски.

Женоподобное семейство

ландышей

на праздник латышей

через костер влечется боязливо.

А будущая слива? —

Ее взашей

толкает шмель из сада

на огород торговок.

Да и гуде́нь мохнатый так неловок

гудит без смысла и без лада

и тень цветка под ним, как плаха

его нарядная рубаха —

лишь видимость

обновки,

и головы папаха

от ножа садовника

торчит недалеко.

От бешеной коровы молоко

я б предложил ему!

Симфонию помойки

Он свалки дирижер

для ископаемой подруги сойки

исполнит.

Философ-полотер,

строитель муравейника,

болота небожитель,

олень копыт бегущий стука и рогов

соперника —

«Иду на вы, – сказал бы кто, —

на небеса Коперника!»

Я б пожелал тому достойнейших врагов,

оков теснейших,

пыток

на мудрости высоком колесе.

Я б сам

поднес ему напиток

смерти,

воскрешающей живот для царства умного.

Косе

я б приказал косить

траву листочков чувства нежного

над полем незабудок.

Я б потерял рассудок

от счастья грызть железо горячо

и лёд пространства,

чем петь весеннее убранство

леса.

Я видел беса

почек, распустившихся над озером.

Был жалок вид его.

Кому он пел, о ком?

Он отраженья своего

пугался в зеркале воды

и плыл, не видя ничего

в ручей

березы слёз

на лыковой посудине.