Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

– «Крушения очарований»… Я и не помню. Может быть, объем? Сказали: «Сделай столько-то страниц»… Ну, я и выкинул. Может, поэтому. Но самое-то главное там – поэма «Фома». Я считаю, что это моя мастерская работа. После этого я стал, что называется, взрослым человеком. (Смеется.)

– А вы можете объяснить, почему именно после «Фомы»?

– Потому что там поднят основной вопрос, который для всех существует и, по-моему, очень важен: это проблема отношения высказывания и содержания высказывания. О том, что человеческая речь в принципе непригодна для того, для чего она предназначена. Об этом и речь, поэтому и Фома, потому что он сомневался… Фома и Ерема, значит. (Смеется.)

– Цикл «Первые травы» еще действительно совсем другой…

– Ну, «Первые травы» – это первые травы.

– …но после «Первых трав» все уже довольно узнаваемо. Какую-то границу я бы проводил не по «Фоме», а по более ранним вещам. В «Трелях бакалавра» все, в общем, уже есть.

– В этом я не уверен. «Фому» же я как писал? Я писал его в Мурманске в свободное от работы время. А какое там свободное время? Я ни с кем не был знаком, постепенно только что-то такое происходило… А так были свободные часы, я и подгонял отдельные вещи. Я очень старался.

– А в Мурманск вы уехали, потому что хотели, или так получилось?

– Вы знаете, если говорить откровенно, то я туда убежал. Я тогда еще был наивен и думал, что можно найти такое место, где будешь работать без оружия – не над смертоубийством. А я всегда попадал – сперва в один почтовый ящик, потом в другой.

– По распределению?

– В первый раз распределили меня в Красноярск, на пенициллиновый завод. Нас поселили в общежитии, которое представляло из себя комнату без дверей. На пол мы кинули сено, накрыли какими-то мешками и так спали. Напротив, буквально через дорогу, был лагерь, в котором были зэки. Фонари светили, а двери не было – это было открытое такое помещение. И когда мы пришли просить дверь, комендант нам сказал: «А зачем вам дверь?» И тут я понял, что… плохо. (Смеется.)

– Это было в конце 1950‑х?

– Самый конец 1950‑х, 1959 год.

– И сколько вы там пробыли?

– Три месяца. Потом я свалил оттуда. Они мне что-то такое написали, но это не так важно. Я приехал в Ленинград и в итоге устроился на работу, по-моему, в почтовый ящик № 997 рядом с Финляндским вокзалом. Это был отдел информации. Там можно было уходить за информацией в Публичную библиотеку. Я там часок поработаю над информацией, а потом читаю книги просто. Раздобыл много любопытного – у меня ведь был допуск. Я довольно быстро сочинил первую книгу свою, брошюру, которая называлась «Сварка и пайка хромосодержащих сплавов». Там были ссылки на кучу статей, которые можно было прочитать по-английски. Просто журналы берешь и оттуда информацию, значит… А потом, когда все вышло, я смотрю – она засекречена, моя книга. Советская власть ее засекретила. Я так подумал – что же это за бессмыслица, собственно? Я же беру то, что известно, а тут из этого делают секрет.

– Ну, сейчас то же самое происходит.

– Это обычный местный идиотизм. Дело в том, что я-то начинал с нуля, никакого знания этой системы у меня не было. Я просто вдруг реально увидел, что это идиоты.

– А родители вас не просветили?

– Нет, ничего.

– Они были чужды этих структур и вообще понимания того, как это все происходит?

– Кто его знает – чужды, не чужды… Бабушка у меня была в ссылке, дед был сперва в лагере, а потом к ней уехал. Моя мать, конечно, понимала, что вся эта система – злодеи.

– Где она работала?

– Да нигде она не работала. Отец в то время сперва работал научным сотрудником в разных научно-исследовательских институтах, потом иначе.

– Какая у него была специальность?

– Он назывался «инженер-практик», не закончил института по лени.

– Так что первое ваше опубликованное сочинение было засекречено?

– Да. Там был один такой момент, который можно найти, чтобы оправдать этих глупцов. Для них могло быть важно само это название, потому что это значило, что они ими интересуются – сваркой и пайкой. Не содержание этой сварки и пайки, а сам факт того, что они этим занимаются, мог представлять интерес для какого-нибудь, я не знаю… шпиона. Но это чушь, с какой стороны на это ни посмотри.

– А литературным творчеством вы тогда уже занимались?

– Конечно, занимался. Я всю жизнь что-нибудь такое бормотал про себя. Литературное творчество… Что там. А потом я ушел оттуда, из ящика. Там был совершенно невозможный человек, уволенный из Большого дома, которого пересадили, дали какую-то ставку и сказали: «Сиди вот здесь». Он сидел в таком маленьком кабинетике, откуда выходил и предлагал: «Анри Гиршевич, газетку не хотите почитать?» – «Нет, спасибо, не хочу». – «А почему?» – «Неинтересно», – говорю. «Ах, неинтересно!» В общем, все к тому и шло. Ну, потом мы с ним как-то смотрели в окно, покурить вышли… А оттуда как раз виден Большой дом269. И я так легкомысленно спрашиваю его: «А правда ли, что там подвалы на такую же глубину, как в высоту?» – «Да нет, что вы, – говорит, – самые обыкновенные подвалы». (Смеется.) Такие вот пироги. Значит, ушел я оттуда и думаю – куда же мне наняться? Вдруг мне приходит в голову мысль: я ведь могу по химической части. Химию я тогда хорошо знал. И устроился я в лабораторию на завод бытовых резиновых изделий, но занималась она другим. Впрочем, об этом в моих воспоминаниях уже написано. Вот я и убежал в Мурманск. Но меня и там стали вербовать. Я в итоге и оттуда убежал, в аспирантуру в Ленинград, где проучился три года с большим удовольствием.

– А когда сформировался круг вашего общения? Марк Петров?

– Это раньше. Марчелло учился в СХШ, и я не знаю, кончил ли он ее или нет. А Арех стал его презирать и ругать после того, как он женился. В то время Арех отрицал брак как институцию270.

– А какое это было время?

– Я думаю, это было начало 1950‑х, может быть, 1953–54 год.

– То есть вы только школу закончили?

– Я только школу закончил, но Марк был постарше. Янка271 меня нашла и решила, что я буду приятной компанией для ее мужа. И она познакомила нас с Алькой Мандельштамом.

–