Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

– А когда вы познакомились с Хвостенко?

– Я думаю, это было в 60‑м году. Нас познакомил Леня Ентин. Я жил тогда на улице Марата с моей тогдашней женой. Ентин привел меня в гастроном, что на углу Владимирской площади напротив собора. Там стоял Хвост – как сейчас помню, в длинном пальто. Это было осенью. Было холодно и неуютно.

– Вы сразу начали с ним сочинять вместе?

– Я думаю, года с 63-го. «Трели бакалавра» я писал совершенно без него. Постепенно он как-то меня достал своим способом сочинительства. Меня увлекло то, что он пишет песни.

– Сам факт или как?

– Сам факт. Я стал просить его, чтобы он мне объяснил, в чем там дело. А он со свойственным ему наплевательским отношением к серьезным вещам говорит: «А, это просто. Надо, чтобы там звуки переходили друг в друга и не противоречили. Это основное, а остальное не так важно». После того как он мне объяснил, как это делать, я говорю: «Ну давай попробуем, что ли, но ты мне дай мелодию». Ну и он дал мелодию, вот эту: «Нам архангелы пропели…» Я ему принес, он говорит: «Да-да, конечно, вот так! Давай!» Ну, вот. Я, правда, чуть раньше там тоже что-то такое вроде песни сочинил, а может, это было позже…

– Это ваш текст целиком, «Страшный суд»?

– В основном мой, но там Хвост потом редактировал, так что пишется, что мы вместе. Потому что он поправлял. Но это редкий случай. Обычно я стоял у него на подхвате, конечно, на вторых ролях в сочинении песен. Правда не всегда – вот, например, эта знаменитая песня272… Ну и потом «Галилею» тоже я сам придумал. А так по большей части, конечно, Хвост главную роль играл, а я при этом был, чтобы заставить его произвести что-нибудь. (Смеется.)

– А чья была идея с Верпой?

– Хвоста, полностью. Все остальные – это просто прихвостни. Я вообще к ней <отношения не имел>. Я пытался несколько раз войти в этот ритм стихосложения – не выходило совершенно. И я всем это всегда говорил, а Эрль, значит: «Ну как же без вас!» Он уверен, что это не так. Но это неправда, он просто придумал какую-то свою конструкцию273.

– А что именно у вас не выходило, вы можете как-то сформулировать?

– Вот этой интонации, наплевательского отношения к всему. Не выходило – и все, ничего не поделаешь, разные люди… Но я его очень любил, Хвостенку. Теплый мужик, хотя физически человек очень холодный. То есть не телесно, а в отношениях. Но он теплый в другом смысле, в каком-то таком отношении к вещам, что вот смотришь – и просто душа радуется. «Я дегенерат, имеющий все основания…» Ну что тут скажешь? Это у меня никогда не выходило. Где-то я к этому подхожу. Вот «Собаки лают лают лают лаяли» – хорошее стихотворение. Но так по-настоящему нет.

– А с диссидентами в Советском Союзе у вас были какие-то отношения?

– Были, но не прямые, а такие какие-то очень кривые. Диссидентство… В Санкт-Петербурге, вы помните, с этим было плохо. Потому что сразу сажали, и все. Бродского посадили, это было совершенно ни на что не похоже. Это было просто высосано из пальца. Бродский отнюдь не был ни диссидентом, ни кем таким. Он просто был поэтом. И он как поэт выступал и орал. Орал, вот это его и увлекло под эту рубрику. Мы, конечно, поначалу очень смеялись над Бродским. Но Хвостенко потом сказал, что не хочет больше смеяться. Бродскому отец оставлял немного денег на обед, а Хвосту его отец ничего не оставлял274. И Бродский всегда с ним делился, этим хлебом, который он покупал за 40 копеек275… Так что смеяться мы перестали.

– А когда вы начали нам ним смеяться?

– А сразу и начали, когда он появился. Это было очень смешно. Я лично ведь старше его.

– А над кем вы не смеялись?

– Ну, Роальд Мандельштам, конечно. Это было важное явление природы.

– С Кари Унксовой вы позже подружились?

– Да. «Друзья мои, о гении мои…» – она такое стихотворение про нас с Хвостенко написала. Это было лестно, но смешно. Над Аронзоном, в общем, я не смеялся. Конечно, у него глупости были, выписанные такие… Но он был очень приятный человек.

– Я помню, вы говорили, что литературных тусовок вообще были чужды.

– Мне просто некогда было. Я ведь ездил то туда, то сюда. Иногда я оказывался в каких-то кругах, но редко и только с Хвостом.

– Но у Кузьминского вы оказывались?

– Нет. Один раз, уже перед отъездом. Он меня вдруг вытащил, зазвал и, развлекаясь с какой-то дамой, заставил меня читать что-то там такое длинное. А потом тиснул276. Когда я стал приезжать в Москву, когда туда поселился Хвост, вот тогда я в самый центр этих тусовок попал, конечно. И литературной, и диссидентской. Я вам расскажу одну сплетню. Уже можно, они сейчас оба уже покойники, и Галич, и Хвост. Приехал как-то Хвост в Венецию на Биеннале. Ходит он, ходит, вдруг навстречу идет Галич. Галич, как его увидел, совершенно обалдел. И произнес только: «Это черная богема». Вот Хвост в Москве попал в самый центр этой самой черной богемы.

– Почему черной?

– Ну, это черная, плохая богема. Вообще, богема – это не очень хорошо, а уж черная богема… (Смеется.) Мы с Хвостом однажды пришли к такой Аидке Хмелевой. Знаете ее? Она красавица, тип такой крестьянской ведьмы. Тончайший рисунок лица, и глаза… Ну в молодости, я имею в виду, потому что потом я ее просто не видел. И вот сидим мы у Аидки, тут картины Яковлева, там еще кого-то, в общем, самое-самое такое. Сидит сама Аидка. А мы с Хвостом давай сочинять, значит, песню. Сидим, сочиняем песню, и тут начинают приходить. Сначала одна приходит, вот как, знаете, на картине «Не ждали»: в шали такая, замотанная, и что-то там оттуда достает и передает Аидке. И уходит. Через некоторое время еще одна приходит, тоже что-то достает. Вот так я и общался с богемой. Не с богемой, а с этими, с диссидентами. Ну вот, общался, а текст песни, кстати, тоже любопытный. Мы тогда сочинили под влиянием конкретных событий. Это «открывает щука рот, а не слышно, что поет»277.

– В начале 60‑х с ними, по-моему, активно