Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

Вот, говорю, пожалуйста, а есть Блок, гениальный там, великий поэт. А вот если взять у него, например: «Я был влюбленный и веселый. Меня манил твой синий шелк, когда твой занавес тяжелый раздвинулся – театр умолк…» (Смеется.)

– Ничего святого у вас нет.

– Да, ничего святого… так зачем? «Когда твой занавес тяжелый…» Еще здесь последнее мое было выступление. Это Эден мне устроил, с Ахматовой. Я, по-моему, вам показывал эту книжечку. Нет? То есть вы эту историю не знаете? Ну я вам расскажу, она замечательная в своем роде. Вы Кая Боровского, конечно, помните, да? Боровский перевел Ахматову на немецкий286. Они решили устроить здесь чтения. Пришли ко мне, а я только сюда переехал, еще тут всё вверх ногами стоит. Я книги пытаюсь расставлять. И тут Варвара приходит, которая книжку эту издала, и приятель ее Хайнц287. Люди уже в возрасте. Они юдофилы. Знаете, такая порода немцев есть. Они сначала хотели, чтобы Эден просто переводил там что-то, при Боровском. Ну и все это было организовано. А у Эдена в последний момент вышло что-то, ему что-то другое надо было делать. И он говорит: ну слушай, невозможно, ты не мог бы там… Я говорю: что, я и Ахматова? Ну это же, говорю, никак. А он пропорции-то этой не чувствовал. И в итоге пришлось мне, потому что куда ж ты денешься… И вот они пришли, как мы договорились, и повезли меня в Нордштеттен, городок такой. Взяли каких-то старушек в машину и, значит, привезли меня. Я говорю: зачем вы хотите меня туда посадить рядом с Боровским? Не нужно это, оставьте меня вот тут. Я просто встану и что-то переведу. Нет, нет, садись – в общем, поздно спорить. Ну я и сел, значит, рядом с Боровским. А Боровский, он чудак, чума! И я думаю, что он был единственный, кто более-менее понял, что я сделал. А остальные там просто сидели и обалдевали. Там было так, что вот он читает, а потом я даю перевод. То есть то, с чего он переводил. Там это у нее, знаете (читает, подчеркнуто выделяя первое слово:) «Умер вчера сероглазый король…» И я все это прочитал, с такими вывертами. Там сидят главным образом женщины. Главным образом пожилые. Человек сорок-пятьдесят, довольно много. И вот мы им вкручиваем эту самую Ахматову. Ну а Боровский читает свое «Gestorben…288», что-то такое. Я совершенно не хотел выставляться и превосходить. Но в итоге вот эта самая моя декламация, как она вышла, их крайне заинтриговала. То есть они не врубились, конечно. Единственный, кто чуть-чуть понял, что это такое, это был Боровский. Но он отнесся ко всему с крайней сдержанностью. Он молодец, молодец. Я его стал за это в особенности уважать. И после этого я стал удручающе популярен. Они ко мне подходили и всё спрашивали. Я говорю: я не особенно люблю Ахматову, признаться… Но Инночка до сих пор ходит покупать мясо к одной из дам, которая там была. И та ей раза в полтора дешевле всё отпускает. Я думаю, что это большой плюс.

– Общественное признание…

– Да. И какие-то люди мне до сих пор из машин машут. Я стал популярной личностью, каждый год мой день рождения печатают в хорбской газете.

– Если вернуться к началу вашей эмиграции: вы когда приехали в Израиль, там уже существовала какая-то литературная жизнь?

– Ничего там не существовало. Я почти один был, а потом приехал Саша Воронель. Он физик был и, кстати, один из немногих людей, который одобрил мое сочинение про атомные ядра. Сказал, что думает, что так это все и есть. Вот так прямо и сказал. Но это, конечно, ни к чему не привело, потому что они все уверены, что ядро имеет форму капли. Лучше бы хоть подумали… Да ладно, что об этом говорить.

– Что Хвост приедет в Израиль, это даже не обсуждалось? То есть он собирался в Европе оставаться или в Америку ехать? У него были какие-то планы?

– Какие у Хвоста планы? Поехал и поехал. Я, откровенно говоря, думал, что он рванет в Америку.

– А когда появился Малер?

– Я думаю, в 1976‑м. Вот тогда как раз начало что-то складываться.

– Вы жалели потом, что пришлось уехать из Израиля?

– В то время было все равно уже, потому что у меня вышло четыре книги.

– А как это связано?

– Ну, я думал, что выйду с этими книгами в Европу, и… Конечно, чушь полная.

– То есть вы не представляли себе, как здесь дело обстоит?

– Нет.

– Вы сразу в Мюнхен переехали?

– Да. Меня позвал Кузнецов289 на «Свободу».

– Это 1985 год был?

– Да.

– Вы диктором работали?

– Нет. Я работал переводчиком. Потом меня повысили до редактора.

– Переводчиком с какого на какой?

– С английского на русский.

– А английский вы в школе выучили?

– Нет. Английский я выучил с учительницей. Моя мама по каким-то одной только ей понятным причинам – очень, как выяснилось, правильно – считала, что нужно знать английский. И я, в общем, его учил. Учил-учил, но большого толку не было. Пока где-то в 1953 году, работая в нейрохирургическом институте лаборантом у Кирилла Николаевича Бадмаева… Вам фамилия эта что-нибудь говорит?

– Что-то говорит, но не знаю что.

– Бадмаевы – это род, происходящий от Чингисхана. Таких лам, которые приехали в Россию. И отец Бадмаева был тот самый Бадмаев, который лечил государя императора с помощью сибирской медицины. У него было два сына. Один – Кирилл Николаевич, другой… какой-то другой Николаевич. Тот продолжал в тех самых традициях лечения. Я знал одну его ученицу, сейчас уж не помню, кто это, но… Во всяком случае, Кирилл Николаевич был человек другой. Он спросил меня: «Английский знаешь?» Ну, говорю, так, знаю немножко. И он заставил меня перевести миллион знаков. Вы представляете себе, что это значит?

– Представляю. 25 авторских листов, это очень много.

– А это ему нужно было для докторской диссертации. Вот так и выучил.

– Кстати, о Чингисхане: цикл «Монголия и далее» вы выделили в одну книгу, в отдельную, вместе со «Сказанием о Урале». Эта вещь вам особенно важна?

– Ну конечно, это важная вещь. Мне трудно, однако, сформулировать, чем именно. Я же действительно изучил все эти книги. Вон они стоят. Это, во-первых, «Алтан тобчи». Почему-то они считают нужным монгольские слова писать русскими буквами… Это «золотая пуговица» значит буквально.