Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

сама себя – у нее сразу меняется, кстати, грамматический род: до этого «помчался Аттис», а потом ощутил эту, значит, «membra sine vero», то есть плоть без мужских признаков. И тогда у него меняется грамматический род, он становится женщиной. И вот, сперва ее куда-то несет, она машет тирсом, вакханка, в общем. А потом у нее наступает отрезвление, и она говорит: какая я бедная, какая я несчастная! Я так хорошо жила в городе, и ко мне люди приходили всегда, мой дом не просыхал от сапог визитеров. Ну в таком духе. А тут, говорит… Переводят обычно «вепри». Вепри – это романтическое животное. А я перевел – «дикие свиньи». Это же сразу меняет всю пропорцию ее жалоб! Что там, значит, дикие лани, а здесь только дикие свиньи. Ну и вот так оно все и существует. Я вам про букву «мем» рассказывал, вы помните?

– Нет, простите.

– Про букву «мем», что она изображает из себя женские половые органы. А следующий сефирот, который над, он мужской орган, сам по себе. Но это любопытно, потому что это вообще-то относится к Адаму Кадмону. То есть к первому Адаму, который был сотворен как раз из сефирот. Он был мужчиной и женщиной одновременно, гермафродит. Не в таком вот бытовом смысле, а в высшем. (Смеется.) Вот у него эти два органа и были. Об этом Моше Кордоверо писал, я вам потом покажу. У меня есть две его книги в английском переводе. Одну я отправил старшему сыну Адаму. До того я ему давал книгу «Багир». Это считается первая каббалистическая книга, самая первая, «Сефер ха-Багир». Ну конечно, есть еще «Сефер Иецира». «Тридцатью двумя путями создал мир свой тремя…» И дальше нужно, конечно, понять. Там сказано «сефарим»: сефер, сефор и сипур. В скобках написано «счислениями». «И сотворил его тремя счислениями: сефер, сефор и сипур». Что означает: сефер – это книга; сефор – это число, и миспар – отсюда же; и сипур – это рассказ. Значит, книга, число и повествование чисел. «Десять сефиротов невещественных… Двадцать две буквы основания… Их взгляд, как сверкает молния… Их конец внедрен в начале, как пламя соединено с углем…» Вот такое вот… Эх! Переферкович перевел. Молодец!

– А когда вы начали «Зогар» переводить?

– «Зогар» я начал переводить году, наверное, в 88‑м. Или может быть, в 86‑м. Но в Германии уже. «Зогар», он у меня вообще-то давно, этот английский перевод.

– Вы с английского переводили?

– Да, конечно. Я древнееврейского языка не знаю.

– Это перевод или переложение?

– Ну это, в общем, перевод с английского довольно честный. Я там не хулиганил. Ну а перевод или переложение… Нет, все-таки перевод.

– И «давно» – это значит еще из России. Или из Израиля?

– Из Израиля. Вот «Сефер Иециру» я раздобыл в России, в очень раннем возрасте. Мне было двадцать лет с чем-то. Ну да, двадцать один. Вот как раз когда я работал в почтовом ящике. Я там его и переписал. Представляете себе найти вдруг такую вещь? Вот там, в кошмарном этом невежественном обществе, в котором нет никакого места, где бы можно было продохнуть чуть-чуть. И вдруг вот такая вещь. Там разве что от фарцовщиков исходили идеи свободы, и еще от некоторых. Помните, я вам про Д’Артаньяна Тарасюка рассказывал? Хороший был человек296.

– Я читал про него недавно, не помню где. Он в Америку эмигрировал, по-моему.

– Он в Израиль эмигрировал. Потом из Израиля туда поехал.

– Он погиб в с женой в автокатастрофе. Ехал очень быстро и погиб.

– Да что вы? Боже мой… Тарасюк… Вот так оно все и происходит. Заходит солнце, луна восходит… (Молчит.) Ну пойдемте.

(Конец беседы)

ГОЛОСА СОВРЕМЕННИКОВ

Михаил Мейлах

АНРИ ВОЛОХОНСКИЙ297

Эти стихи Волохонского я подобрал три года назад по просьбе Константина Кузьминского для его антологии «Двенадцать (?) поэтов»298. Теперь о Кузьминском мы слышим редко, об антологии и вовсе никогда, и я считаю возможным предложить эту подборку «Часам» в ожидании выхода настоящего сборника, объявленного в Париже299.

Для того чтобы написать о Волохонском, пришлось бы слишком многое вспоминать и углубляться в слишком многое. Волохонский начинал тогда, когда на окраинах поэтической пустыни послевоенного времени одиноко возвышались два неприступных гиганта, и не было больше никого и ничего. Волохонский начал как бы сначала и пошел один, ни с кем не споря и ни с кем не объединяясь (кроме Алеши Хвостенко, всеми любимого Хвоста). Начало его было превосходно, а каждый следующий шаг был шагом вперед. Волохонский начал создавать русскую метафизическую поэзию. Нечто подобное (несколько позже начав) делал и Бродский, но экзотерически, тогда как поэзия Анри принципиально эзотерична.

То немногое, что доходит от Волохонского с Запада (с Востока?), например стихи о быке в шемякинском «Чреве Парижа», могло бы служить еще одним опровержением мифа о непременном увядании поэтического таланта при пересадке поэта в почвы иные. И в этом он снова отличается от Бродского, чья поэзия после его эмиграции еще таким опровержением не стала.

Евгения Лавут

СТИХИ БЕССТРАСТНОГО ПОЭТА300

Поэтам-модернистам достался язык, в котором каждое слово, каждое имя выстраивает в сознании пишущего, а тем паче читающего целый ряд предметов, прямо или косвенно связанных между собой. Поэтому писать стихи становится все сложнее – важно, чтобы эти многочисленные предметы, то есть смыслы слов, не задавили друг друга, не разрушили единство стиха. Язык поэта – это набор имен, образов, символов, хранящийся в литературной памяти, общей у него и его читателя. Чем дальше, чем длиннее история нашей цивилизации, тем обширнее этот набор, тем интереснее и сложнее выстраивать свою неповторимую комбинацию из его составляющих.

Теперь поэт редко говорит «я». Он склонен бежать от прямого манифеста. Но в этом бегстве тем ярче проявляется неповторимость комбинации, выуженной им из культурного запаса своего времени. Те, кто следует этому, формально безличностному, но требующему большой личной ответственности подходу, резко отличаются от поэтов старой школы. Один из таких «новых» поэтов, умеющих подойти к своему культурному прошлому как к ценному багажу и в то же время с приемлемой долей иронии, – Анри Волохонский.

По недоразумению в России плохо знают его стихи, звукописью своей наследующие Хлебникову, символикой и тематикой – Мандельштаму и Гумилеву, разрушительной силой иронии – обэриутам. Восток и Запад, чистота языка и намеренная расшатанность ритма, певучесть фольклора и изыски