Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

«Вселенскость» поэзии Волохонского, даже определенная нерусскость – в том, что привычные нам трогательные образы родины-матери или невесты, пыльной дороги и поэта-пророка не являются для него абсолютом, их у него просто нет; надрывность и надлом для него не суть положительные характеристики стиха, он стремится скорее к обратному. Волохонский – бесстрастный поэт. За него говорит тот мощный культурный поток, который он сквозь себя пропускает, роль же поэта – в тщательном его фильтровании.

Немногие русские поэты решались воспринимать Библию как текст, входящий в культурную традицию, а не свод догматических истин, самое соприкосновение с которыми обязывает к серьезности и возвышенности стиля. Для Волохонского библейские образы живы и потому могут быть развиты. Поэтому остолбеневшая жена Лота может быть названа соленым болваном, серафим высокий – держать ботинок за шнурок. Поэтому смогли появиться на свет слова песни, известной всем в исполнении Гребенщикова: про город золотой, и звезду, и животных.

Животных в поэзии Волохонского вообще много, в этом он преемник европейской традиции: вспомним Бодлера, Верхарна, Аполлинера. Животные – часть мифологической среды поэта; многочисленные мифы, которыми легко оперирует Волохонский, изобилуют зверями, птицами, рыбами и рептилиями.

Очень жаль, что при нынешнем расцвете поэтического авангарда мы по своей врожденной неспособности из живущих выбирать лучших не то чтобы не замечаем, но не выделяем Волохонского. Пока даже для тех, кому известно это имя, оно в равной мере принадлежит и обозревателю радиостанции «Свобода», и поэту.

Владимир Тарасов

СВЕТОНОСНЫЙ СЛЕД301

Гению Анри

С Анри я познакомился в 1977‑м, летом. Я не разбирался ни в чём: ни в общих раскладах русской нонконформистской поэзии, ни в ситуации с «ленинградской школой», пост-акмеизмом и т. п., ни в московском андеграунде. Но для начинающего всё это не имеет особого значения, главное – суметь опереться и продолжать, ибо призвание определяет дальнейшую жизнь. И вот здесь мне Анри помог – он поддержал, поддержки мне как раз и не хватало.

Первый визит в Тверию не был запланирован, я разыскивал своего друга, московского хиппаря по прозвищу Шекспир302. Как он вышел на Волохонского – не помню, помню, что я звонил в Тверию, и Инна, выслушав мои сбивчивые объяснения, сказала, что они (Анри и Лёша, он же Шекспир) вот-вот подъедут, и что я могу их навестить – запишите адрес, ждём.

Пишу и думаю – ведь тоже «случайность». Заложившая вектор развития на десятки лет. На меня свалилось существование огромного и неслыханно разнообразного мира. Анри показал только что вышедший «Аполлон–77». Одного этого «удара» достаточно: разве не откровение для человека совершенно неподготовленного!.. Но дело не только в том, что я узнал много новых имён или успел прочитать что-то; главным результатом нашей двухдневной встречи было другое: ментальный рубикон пребывания в вакууме остался позади – я вошёл в тот богатейший мир, я стал его частью, пускай ничтожной пока, но – частью!.. Альманах меня ошеломил; да и шемякинские иллюстрации приковывают внимание сразу же. Увидев мою вялую реакцию на лёгкие, безукоризненно выточенные им «Карты», Анри сказал: «Вам наверно понравятся такие стихи» – и протянул мне три вещи из «Ликов существ». Он угадал. Ну и, конечно же, с творчеством Алексея Хвостенко познакомил…

Позже, в автобусе из Тверии на Хайфу я непрестанно думал об этой встрече – она должна была что-то изменить, точнее, уже изменила. Узнав, что я пишу, он отнёсся с пониманием к моей неловкой скрытности и сказал тогда же: если захотите показать или вопросы возникают, звоните, приезжайте. Через три недели я был у Анри во второй раз, уже по делу. Помимо ряда советов относительно нашего ремесла, деликатных и точных замечаний, Анри высказал запавшее в моей памяти суждение, впоследствии лёгшее в основу, ставшее мировоззренческим принципом моей поэтики, эстетическим кредо: «Невероятное гораздо ближе к Поэзии, нежели лирика правдоподобия или наши стенания». Значительно позже, уже в следующем тысячелетии (забавно, однако!), я нашёл ёмкую лаконичную формулу, достойно выражающую это положение.

Сорок лет, казалось бы – уйма, а виделись мы редко. За все эти годы на пять суток вряд ли наберётся времени живого общения, это при том, что я ночевал у них и в Тверии, и в Тюбингене. Зато из писем многое выжило. Переговаривались чаще всего (а с 2001-го – исключительно) по телефону, что не самый плодотворный вид общения. В последние годы оно вообще с трудом давалось; после пережитого инсульта Анри стал забывать слова, афазия у человека образованного и эрудированного выглядит как издёвка природы. Впрочем, ни недуг, ни запрет врачей сидеть у компьютера его не останавливали: «А. Х. В. Всеобщее собрание произведений» вышло в 2016 году, Анри им занимался. В том же году вышли «Богослужебные тексты и псалмы на русском языке» в его переводах; на иврите псалмы – ритуальная поэзия, возглас души, по-русски всегда звучавший неуклюже, прозаично, немного фальшивя, и наконец-то – адекватный перевод. Несмотря ни на что поэт продолжал свою работу!

Волохонский – редкое для демагогического савецкого «энтузиазма» явление смеховой культуры. Что и было им завизировано ещё в «Трелях бакалавра». Но стоило однажды Константину Кузьминскому провести линию Хлебников → Введенский → Волохонский, те немногие, кто хоть несколько слов обронил об Анри или Хвостенко, тут же вклинивают обэриутов. Смех Введенского и Хармса зачастую – смех зловещий, с привкусом крови, насилия, с запашком мертвечины, это – мрачный инфернальный юморок. А вот об Анри такого не скажешь. Его смех веселый, задорный, порой заумный, изредка бывает едким, но это не чёрный юмор. Никак!

Мастерство Анри – независимое и подкупающее лёгкостью. Даже его каллиграфия – лёгкая, а автографы с чудны́м вычуром. Году в 90‑м он прислал ксерокс аккуратно своей рукой переписанной, совместно с АХ наколдованной «Касыды министру культуры». Пришёл ко мне Сергей Шаргородский, я зачитал половину касыды – мы катались от хохота. Затем Серёжа – вторую половину: то же самое. По гамбургскому счёту отмерить – смеховая культура не моих воздыханий предмет. Но если веселиться – то уж лучше так. А по нашу сторону железного занавеса многовекторная и многослойная поэтика Волохонского, в которой нашли своё выражение формы архаики и фольклора, классического стихосложения и новаторских путей развития, чудесные метины постмодерна и утончённый синтетичный мазок, стала самым эффективным, универсальным и долгоиграющим противоядием имперскому классицизму Бродского. А впоследствии – и примитивной редукции, предложенной соц-артом.

Кстати о