Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

творчеством поэта за редкими пропусками все 55 лет нашей дружбы, – ограничусь, пожалуй, ознакомительной экскурсией по его творчеству. Эта заметка – лишь скромная лепта, попытка вызвать родной поэтический облик Волохонского, с уходом живого слова которого я осиротел.

Русская литература, что, впрочем, не новость, в прошедшем веке жила либо изгнанницей, либо сиделицей. Потому так много русских обратились к памяти Данте, великого изгнанника. Хотя Анри эмигрировал сам, но уехал он, чтобы продолжить писать на свободе, хотя бы и в изгнании. Как целый слой российского населения, который, словно тронувшийся ледник, был растоплен отечественной оттепелью и горячим ветром, дующим из Палестины, и разлился по свободной части нашей планеты, так и Анри вместе с ним, и отчасти его предваряя, оказался в Израиле. Но не столько по собственному выбору, сколько из послушания. Протоиерей Александр Мень, у которого он крестился (под именем Андрей), порекомендовал ему как христианину ехать туда для свидетельства.

Анри осел в Тивериаде308 на берегу Генисаретского озера в маленьком исследовательском центре, существовавшем на американские гранты. Там он работал по своей профессии лимнолога309 до тех пор, пока продолжалось финансирование. Здесь, «молча, в одиночестве, без спутников», подставив лицо то иссушающему хамсину, дующему с юга из Иудейской пустыни, то влажным ветрам с Галилейского моря, он писал свои чудные стихи о Галилее, чтобы и читатель смог причаститься ее ветрам.

Пустыня начинается у воды,

Широко простертая в дальние страны.

Кто изъяснит ее смысл?

Кто расскажет нам

ее загадки и тайны?310

Их он отчасти поведает нам сам:

Столп

Хотя мой дух еще витал

И ал зари восток

Однако сух его фиал

И пуст его чертог

Его хрусталь сожжен в песок

Горит его кимвал

И соль глазниц его пустых

Глядит как он пылал

От жарких волн руна – кто там?

Кто там, кто там такой,

Прозрачный ходит по холмам

И серый и сухой?

Кому там синюю лазурь

Небес – и скал стекло,

Опал и мутную глазурь

Песком заволокло?

Чьи это легкие следы

Средь мелких волн золы

Белеют меж костей травы

Сквозь серый блеск слюды?

Смотри: за стадом пыльный дух

Поднявшись в зрак столпа

Шагает нем, рождая вслух

Сухого слова прах

Не отставая ни на горсть

Он бродит вслед зверей

Чьих шкур раскачивает гроздь

Мех золотых углей…

А вот и ветры с озера, получившего за свою схожесть по форме со скрипкой («кинор» на иврите значит скрипка) имя «Кинерет» (эллинизированное «Генисарет»):

Пою на флейте галилейской лютни

Про озеро похожее на скрипку

И в струнах голос друга или рыбы

Да озеро похожее на птицу

О небо – галилейская кифара

О колокол воды как пламень звонкий

Поет мне рыба голубого дара

Да арфа птицы вторит в перьях тонких:

О лилии белее – Галилея

Любви моей алее аллилуйя

Поэтический портрет озера точен до деталей. Анри знал его вдоль и поперек. Он изучал его годами и даже написал небольшой научный трактат «Бури на Галилейском море», в котором показал, как на озере, из‑за своеобразия его географического положения, действительно возникают штормы, о которых написано в Евангелиях. Знал он и о «бухте притч», о которой читаем в исследовании о «Святой Земле» под названием «Пятое Евангелие», написанном бенедиктинским монахом:

Евангелист Марк рассказывает нам о больших толпах, которые собирались вокруг Иисуса (Мк. 3, 7). Они следовали за Ним по берегу озера. И опять начал учить при море; и собралось к Нему множество народа, так что Он вошел в лодку и сидел на море, а весь народ был на земле, у моря. И учил их притчами много… (Мк. 4, 1–2). Согласно преданию, местом этой проповеди у озера была особая бухта, которая служит для этой истории живым и очень подходящим обрамлением. Бухта, называемая также «бухтой притч», находится на полдороги между Табхой и Капернаумом. Вокруг бухты берег изгибается наподобие римского амфитеатра. Еще сегодня это творение природы обладает потрясающей акустикой, которая вызывает в Израиле научный интерес. Считается, что голос Иисуса с этой плавучей кафедры легко могли услышать тысячи людей311.

Вот тебе и «колокол воды как пламень звонкий».

И сегодня на Галилейском море ощущаешь таинственное присутствие: как будто Иисус, скрывшийся с учениками на лодке за горизонтом, вот-вот вернется. В ожидании и поэт, зачарованный небесной музыкой над вечерним озером, пытается рассмотреть ее исполнителя, подражая лермонтовскому «Ангелу» в одноименном стихотворении:

Ангел

Напрасно и тщетно я долго взирал

На небо где ангел на арфе играл

В таинственном небе лишь сумрак пустой

Клубился над тучей простой…

Хотя христианское предание считает Фавор горой Преображения, не исключено, что оно произошло на Хермоне. На такую возможность намекает и православное богослужение, когда Церковь возглашает Преображенский прокимен: «Фавор и Ермон (Хермон) о имени Твоем возрадуются». На закате Хермон золотится последними косыми лучами солнца, и когда уже на Галилею опускаются сумерки, его вершина вспыхивает последним ярким отблеском. Это зрелище и воспел поэт, который часто выбирался из своего городка на холм понаблюдать за закатом:

Вершина Хермона

Крылатое солнце стоит на скале

А море во мраке, а небо – во мгле

Блестит перед нами взлетая

Вершина Хермона златая

Голубая вершина Васанской горы

Над нею зари пролетают орлы

Идут небеса надо льдами

Над хладного неба стадами

Двуглавое солнце стоит на скале

Хермон над Ливаном как каменный лев

Стекает с камней каравана

Златая река Иордана312

И серны трубят в голубые рога

И златокрылатая неба рука

На струнах высокого трона

Высоко взлетает с Хермона

Крылатый Хермон – перед ним Херувим

В изумленьи великом летает пред ним

В сиянии дня многозвездный

Над ним оперенною бездной.