Алексей Хвостенко и Анри Волохонский - Илья Семенович Кукуй

внутреннюю завесу. Так он ломал себе голову целых пять лет, чтобы переложить отрывок речетворчества Джойса в его «Поминках по Финнегану» на русский язык. Так он освоил латынь, чтобы переводить Катулла, извечный поэтический эталон, пусть с его похабщиной, но и с высшей независимостью и достоинством поэта:

Нимало не ведаю, Кесарь, что ты за лицо такое —

Бел ты иль черен ты, даже и знать не хочу.

Так он ухватил пружинистую точность и лаконичность библейского иврита в своих переводах псалмов и одновременно византийско-славянскую вязь литургии, крещальных и венчальных молитв. Поскольку русская речь звучала в нем сплошным поэтическим потоком, он, казалось, в обыденных прозаических разговорах автоматически мерил речь этим внутренним речевым ритмом, прелагая в него все, что слышит ухо или читает глаз. То же произошло и с православным богослужением: оно входило в сознание Анри на церковнославянском и само собой перетекало в нем в русский текст. Так композитор внутри себя слышит музыку и, внимая этому внутреннему исполнению, записывает ее нотной грамотой. Анри записал часть православного богослужения поэтической грамотой разговорного русского языка, подобно тому как евангелисты записали свою благую весть на простонародном греческом (койне) или Данге свою «Комедию», казалось, должную прозвучать на латыни, на своем наречии, превратившемся во всеитальянский язык.

Переводы эти были изданы отдельной книгой314. Вот отрывки из псалма 38 (37), читаемого на Шестопсалмии:

Господи, не во гневе обличай

И не в ярости поучай меня,

Ведь пронзили меня стрелы Твои

И легла на меня Твоя рука.

Нет живого места во плоти от пыток Твоих,

Нет покоя в костях из‑за греха.

Ведь вины мои выше головы,

Тяжко мне, о как тяжело.

Воняют и гноятся язвы

Всё от дури моей,

Я унижен, я согнут,

Весь день во мраке брожу,

Ибо члены мои воспалены

И нет живого места во плоти моей.

Я слаб, я совершенно разбит,

И в страхе рыдает сердце мое,

Господи, о Тебе вся моя тоска,

И не скрыты вздохи мои от Тебя.

Сердце дрожит, покидая меня,

Даже света в глазах и сил моих нет,

Любившие меня и друзья бегут от скорбей,

И близкие – вон, стоят вдали.

…

Не оставь меня, Господи, Боже мой,

И не удались от меня,

Спеши на помощь мне,

Господи, Спаситель мой.

Открытость Анри к чужому и способность проникать в гений чужого языка были феноменальны. Для переводов он выбирал вещи либо непереводимые; либо те, в которых чувствовал поэтический ритм, ускользавший от других переводчиков; либо считавшиеся маргинальными, в которых он, однако, находил свои жемчужины (вроде таких кумранских текстов, как «Устав войны» или «Храмовый список»); или такие, как каббалистический трактат «Зогар»; или отдельные трактаты из Талмуда (еще не опубликованные), казавшиеся ему особенно забавными. Экзотика произведений привлекала его и сама по себе, и потому, что еще не была известна русскому читателю. Анри считал, что на русском уже существует все, достойное перевода, притом адекватно донесенное на родном наречии. Именно за это он ценил русских символистов. «Их роль в создании языка XX века, – писал Волохонский, – оказалась огромна. Все они были великолепные переводчики. Они начали то движение, которое к середине века придало России вид мировой империи культуры»315.

Упоминание Данте не случайно. Как универсум «Комедии»316 всеобъемлюще включает в себя наравне с историческими фигурами литературных и мифологических персонажей, так они все задействованы и в творчестве Анри, особенно в его песнях. Именно последние оказались тем связующим звеном, в котором нашли место и самые высокие, и низкие регистры его поэзии. Это целый пласт басен, частушек и песен, вошедших уже в русский фольклор, равно как и знаменитая его песня про Рай. Но Рай, заживший своей независимой жизнью «Города золотого», подобно «Раю» Данте, опубликованному уже после его смерти, не исчерпывает небесной темы у Анри. Кроме прочего, есть в ней и гимн Благовещению, и апокалиптический «Потоп», сочиненные вместе с Алексеем Хвостенко. В этих песнях мы слышим перекличку эпох и культур. «Благовещение» написано как бы по заказу Баха, слова для третьей части его ре-минорного фортепианного концерта. Чтобы дать хотя бы какое-то представление, привожу последний куплет – ответ Духа на вопрошание Девы Марии:

Воплощенной вечной судьбой

Я покинул тот чертог неземной

Для спасения рода людей

Ради мук, ради славы твоей

Обойми же Слово Мое

Будет свято лоно твое

Я люблю Тебя Я Дух Святой317

«Потоп» же написан на музыку Джона Колтрейна, американского джазового саксофониста и композитора. Как бы вступая в его импровизацию, двое русских поэтов заменяют слова его песни Good Bait своими, но на общую тему возможной планетарной катастрофы. Эта импровизация получила и некий экзистенциально-мистический смысл, как указывают авторы в своем комментарии: «По странной случайности песня была написана в день смерти Джона Колтрейна. Об этом мы узнали, вернувшись из деревни в город»318.

Потоп

Завтра потоп

Поберегись когда наступит потоп

Ведь не спасут тебя ни папа ни поп

Когда наступит потоп

И хлынет на землю поток великих вод

Хляби небес

Разверз над ликом суши

грозный Творец

И твердь небес мешая с твердью земной

Да будут хлябью одной

Вся та вода что над тобой и под тобой

Пенный поток

Обрушит дол державных скал гордый рог

Да будут горы первозданной водой

И лишь единый Святой

И Вечный Дух взмахнет крылами над водой

Только того

Кого спасает Сын от гнева Его

Тому открыта дверь ковчега Его

Тому и смерть не страшна

Тому ковчегом будет вся его душа

Завтра потоп

И ты не спрашивай что будет потом

Тебе на это не ответит никто

Да будет именно то

Исчезнет все и навсегда в пучине вод

Как поэт Волохонский ни на кого не похож и неподражаем. Но это не значит, что он вырос на пустом месте. Он чтил своих учителей, а учился у многих. Признавал, что принадлежит к